Аполло-2. Минерва

      Студия на Лиговском проспекте понемногу обретала черты. Белые стены сияли свежестью, темный лакированный пол отражал свет из огромных окон, в углу уже стояли первые стойки для софитов, а на подоконниках сохли кисти и валики. Пахло краской, растворителем и той особенной атмосферой созидания, когда из пустоты и хаоса постепенно рождается что-то новое. В огромные окна лился мягкий петербургский свет - серый, но удивительно живой, меняющий оттенки каждые полчаса. Настя ловила себя на том, что смотрит на этот свет профессиональным взглядом, прикидывая, как он ляжет на лица моделей, как заиграют тени, как можно будет использовать эту естественную красоту в работе.       Настя работала с утра до ночи, почти не выходя из студии. Она приезжала сюда с первыми лучами солнца, включала в наушниках музыку и погружалась в процесс. Красить стены оказалось медитативным занятием - ровные движения валиком, запах эмульсии, постепенно исчезающая серость под слоем белого. Она красила и думала. О Москве, о Диме, о том, правильно ли поступила. Мысли путались, цеплялись друг за друга, но работа помогала не сходить с ума.       Отец заезжал пару раз - оценить масштаб, покивать одобрительно, подбросить денег на материалы. Нелли привозила обеды в контейнерах и смотрела, как Настя ест, с тем особенным материнским прищуром, от которого невозможно отказаться. Бабушка Лида звонила каждый вечер. Спрашивала, поела ли, не замерзла ли, не нужна ли помощь. Голос у нее был теплый, домашний, и после этих разговоров на душе становилось легче.       - Лисонька, - говорила она. - Ты там не засиживайся допоздна. Работа работой, а отдыхать тоже надо.       - Хорошо, ба, - обещала Настя. И снова засиживалась до полуночи.       А Кирюха... Кирюха стал ее тенью.       Он появился на третий день ремонта, без звонка, без предупреждения. Просто зашел, оглядел студию критическим взглядом, хмыкнул и спросил:       - Красить будешь? Давай помогу.       - Ты умеешь? - удивилась Настя.       - Научусь, - пожал плечами подросток. - Чай, не ракеты собирать.       С тех пор он приходил каждый день после школы. Скидывал рюкзак в углу, надевал старые джинсы, которые специально привез для ремонта, и брался за валик. Работал молча, сосредоточенно, иногда напевая что-то себе под нос. Настя смотрела на него и удивлялась - откуда в этом вечно лохматом, вечно с наушниками пацане столько ответственности?       - Тебе не надоело? - спросила она как-то. - С друзьями погулял бы, в компьютер поиграл.       - Успею, - отвечал Кирюха, не отрываясь от стены. - А тут дело. И потом, ты одна не справишься, я ж вижу.       - Справлюсь, - возразила Настя.       - Ну да, - усмехнулся он. - Ага. Прямо как с мужиком своим справилась.       Она поперхнулась воздухом.       - Кирюха!       - Что? - он поднял на нее невинные глаза. - Не хочешь говорить - не говори. Я и так все вижу.       И снова уткнулся в стену.       Настя тогда долго смотрела на него, на этого странного подростка, который видел больше, чем многие взрослые. И думала: «Из него вырастет классный мужик. Если, конечно, жизнь не сломает».       Утро того дня началось как обычно. Настя приехала в студию рано, с термосом кофе и решимостью закончить вторую стену. Краска осталась с вечера, валик был помыт, музыка загружена в наушники. Идеальные условия для работы.       Солнце только начинало подниматься над крышами, заливая Лиговский проспект мягким золотистым светом. Лучи пробивались сквозь пыльные стекла, рисовали на полу длинные полосы, в которых танцевали мириады пылинок. Где-то внизу уже шумел город - первые трамваи, редкие машины, голоса дворников, сметающих вчерашний мусор. Настя любила это время - город просыпался, но еще не успевал набрать свою бешеную скорость.       Мальчишка появился через час - заспанный, лохматый, с рюкзаком, из которого торчала пачка чипсов. Он приволок с собой запах утра, свежего воздуха и подросткового бунтарства. Волосы его торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки, но глаза уже горели любопытством.       - Батя сказал помочь, - буркнул он вместо приветствия. - Чего делать?       - Пол помыть можешь? - Настя кивнула на ведро и швабру. - А то краска накапала, ходить скользко.       - Легко, - Кирилл скинул рюкзак, взял швабру и принялся за дело с тем особенным подростковым энтузиазмом, который быстро угасает, если не подпитывать его похвалой. Он возил шваброй по полу, насвистывая какую-то мелодию, и периодически оглядывался на сестру - проверял, заметила ли она, какой он молодец.       Настя вернулась к стене. Красила сосредоточенно, не замечая ничего вокруг. Движения стали автоматическими - мазок вверх, мазок вниз, растушевка. В наушниках играл какой-то старый рок, она подпевала вполголоса и чувствовала себя почти счастливой.       Кир возился с полом, время от времени комментируя качество швабры и несовершенство этого мира. Настя кивала, не вслушиваясь, погруженная в свой ритм.       Шаги за спиной она услышала не сразу. Сначала показалось, что это Кир возится с ведром. Потом - что соседи сверху затеяли ремонт. А когда краем глаза уловила движение в отражении окна, было уже поздно.       В отражении стекла мелькнул чей-то силуэт - высокий, широкоплечий, явно не брат. Сердце на секунду остановилось, потом забилось где-то в горле. Она резко развернулась, инстинктивно выставив перед собой валик на длинной палке, как копье. Валик, мокрый от краски, описал дугу и замер в сантиметре от лица незнакомца.       Мужчина застыл. В одной руке он держал два бумажных стаканчика с кофе, в другой - небольшой пакет. Смотрел на импровизированное оружие с легким удивлением, но без страха. В его глазах читалось скорее любопытство, чем испуг. Капелька белой краски повисла на кончике его носа, но он даже не моргнул.       - Осторожнее, - сказал он спокойно. - Я, конечно, понимаю, что вход без стука не комильфо, но палкой по голове - это перебор.       Голос был низким, с легкой хрипотцой, и в нем чувствовалась та особенная уверенность, которая бывает у людей, привыкших к вниманию.       Кирилла, наблюдавший эту сцену из угла, прыснул в кулак. Швабра выпала из его рук с громким стуком, но он даже не обратил внимания.       - Класс, - сказал он, давясь смехом. - Насть, ты прямо амазонка. Так мужиков встречать - это сильно. Надо было сфоткать, для истории.       Настя выдохнула, опустила валик. Сердце все еще колотилось, но адреналин понемногу отпускал.       - Вы кто? - выдохнула она. - И как вошли?       - Дверь была открыта, - он кивнул в сторону входа. - Я стучал. Минуты три, наверное. Вы не слышали. Музыка... - он кивнул на наушники у нее на шее. - А молодой человек, - он перевел взгляд на подростка, - был слишком занят шваброй, чтобы реагировать на стук. Хотя, судя по тому, как он орудует этим инструментом, швабра в большей опасности, чем пол.       Кир покосился на швабру, потом на мокрый пол, потом снова на мужчину.       - А че сразу я? - возмутился он, но беззлобно, скорее для порядку. - У меня наушники в ушах были. Не слышал ничего. И вообще, я пол мою качественно. Между прочим, между нами говоря, швабра - сложный инструмент.       - Не сомневаюсь, - серьезно кивнул мужчина. В уголках его глаз собрались смешливые морщинки.       Настя стянула наушники и только сейчас поняла, что действительно ничего не слышала, кроме гитарных рифов. В студии повисла тишина, нарушаемая только шумом улицы за окном.       - Извините, - сказала она, пытаясь унять дыхание. - Я просто... не ждала никого. Здесь вообще редко кто заходит.       - Вижу, - он усмехнулся и протянул ей один из стаканчиков. - Кофе? Мирной инициативой, так сказать. В качестве извинения за вторжение.       Она машинально взяла стаканчик. Кофе пах обжигающе, свежемолотый, явно из хорошего зерна - такой запах бывает только у кофе из маленьких частных кофеен, где зерна обжаривают вручную. Только сейчас она заметила, что руки у него дрожат - чуть-чуть, едва заметно. От неожиданности? Или всегда? Профессиональная привычка - замечать детали - сработала автоматически.       - Садитесь, - она кивнула на подоконник, единственное более-менее чистое место в студии. - Только осторожно, краска везде.       Мужчина прошел к окну, ловко лавируя между ведрами, стремянкой и разбросанными инструментами. Двигался он с той особенной грацией, которая бывает у людей, привыкших к сцене - каждое движение было выверенным, экономичным, красивым. Кир проводил его взглядом, хмыкнул и вернулся к своим обязанностям, но уши его торчали в сторону разговора - Настя знала этот подростковый способ быть в курсе всего, делая вид, что занят делом.       - А тебе, парень, - мужчина кинул мальчику второй стаканчик, - держи. Ты, судя по всему, главный помощник. Без кофе тут никак. Рабочим нужно топливо.       Кир поймал стаканчик на лету, удивился:       - О, спасибо. А че, я заслужил.       - Заслужил, - серьезно кивнул мужчина. - Пол мыть - дело благородное. Особенно когда вокруг столько краски. Я в свое время тоже полы мыл... ну, не совсем полы, но тоже было весело.       Он сел на подоконник, огляделся. Взгляд его скользил по стенам, по стойкам, по разбросанным инструментам, задержался на мальчике, который пил кофе с таким видом, будто бы не слушает. Оценивал, изучал, запоминал. Профессиональная привычка - Настя узнала ее, потому что у самой была такая же.       - Хорошее место, - сказал он наконец. - Я давно за ним наблюдаю. Раньше здесь мастерская была, художник работал. Потом умер, и помещение стояло пустым года два. Рад, что оно снова оживает. Такие пространства нельзя бросать - они должны жить.       - Вы местный? - спросила Настя, присаживаясь рядом на подоконник. Только сейчас она поняла, что он ей кого-то напоминает. Лицо, голос, манера держаться - всё казалось смутно знакомым. Где-то она уже видела эти глаза - внимательные, чуть усталые, с глубокими морщинами в уголках.       - Можно сказать, - он усмехнулся. - Я из бара напротив. Сижу там каждый день, наблюдаю, как вы тут колдуете. Сначала одна, потом с молодым помощником. Интересно стало, кто ж такие упорные люди, которые в одиночку студию поднимают.       - А, так это вы, - она улыбнулась. - Я думала, маньяк какой-то. Или шпион. Или писатель, который ищет вдохновение, глядя на простых смертных.       - Ни то, ни другое, ни третье, - он отпил кофе, поморщился - видимо, обжегся. - Просто любопытно стало. Давно не видел, чтобы кто-то с таким упорством делал ремонт своими руками. Обычно нанимают бригады, а сами только командуют. А вы тут и красите, и моете, и, судя по всему, еще и свет настраивать будете.       - Денег нет на бригады, - честно призналась Настя. - Вся экономика сейчас завязана на том, чтобы сделать самой. Да и потом, я привыкла все контролировать. Если сделаю сама - буду знать, что все правильно.       - Понимаю, - кивнул он. - Я тоже многое сам делал. Пока мог. А теперь вот только наблюдаю со стороны.       Последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно, но Настя не стала уточнять. Кирилл, допивший кофе, подошел поближе, с интересом разглядывая незнакомца. Солнечный свет падал на лицо мужчины, подчеркивая седину на висках, глубокие морщины, но делая его при этом удивительно живым и настоящим.       - Слушайте, - сказал он вдруг. - А вы случайно не актер? Я ваше лицо где-то видел. По телеку, кажется. В каком-то сериале... ну там, где про ментов? Или про бандитов? Папа смотрел, я тоже пару серий видел. Крутой там мужик был, с характером.       Мужчина усмехнулся, и эта усмешка сделала его моложе на десять лет.       - Бывает, - сказал он. - Иногда снимаюсь. Реже, чем раньше, но бывает.       - А! - Кир хлопнул себя по лбу так, что стаканчик с кофе подпрыгнул в его руке. - Точно! Устюгов! Александр Устюгов! Я ж говорил! Вы в том сериале играли, где про банду и про справедливость. Папа все серии пересмотрел, я тоже пару раз залипал. Круто!       - Кирюха, - шикнула Настя. - Неудобно же. Человек пришел кофе принес, а ты на него набросился.       - Ничего, - улыбнулся Александр. - Приятно, когда узнают. Хотя я уже и забыл, когда в последний раз на экране появлялся. Давно это было, в другой жизни.       - А чего не снимаетесь? - подросток присел на корточки рядом, закидывая удочку. Ему было искренне интересно - подростки всегда тянутся к знаменитостям, даже если те уже не на пике славы. - Вы же крутой актер, я помню.       - Устал, - просто ответил Александр. - От графиков, от съемок, от этой вечной гонки за успехом. Решил, что пора пожить для себя. Без сценариев, без дублей, без режиссеров, которые говорят, что делать.       - Круто, - кивнул Кирюха. - А чем сейчас занимаетесь? Ну, кроме того, что в бар ходите?       - Сижу в баре напротив, - усмехнулся Александр. - Пью кофе. Читаю. Смотрю, как красивые девушки ремонт делают. Иногда на крышу лазаю - вид оттуда открывается невероятный. Хотите как-нибудь покажу?       - На крышу? - глаза Кирюхи загорелись. - Круто! А можно с друзьями?       - Можно, - серьезно кивнул Александр. - Только осторожно. Там перила старые, местами ржавые. Но вид того стоит.       Кирюха покосился на Настю, хмыкнул:       - Ну, сестра у меня красивая, это да. Характер только - у-у-у. Но вы, наверное, уже поняли, раз с палкой встретили. Она вообще боевая, вон как зашла с места в карьер.       - Кирюха! - Настя швырнула в него тряпкой, но промахнулась. Тряпка шлепнулась на мокрый пол, и мальчик довольно заржал, увернувшись с ловкостью заправского акробата.       - Не попала! - объявил он торжествующе. - А все потому, что я быстрый и ловкий. Мама говорит, что в меня гены какие-то спортивные перешли. А на самом деле я просто тренируюсь от сестры убегать.       Александр смотрел на эту сцену с легкой улыбкой. В глазах его мелькнуло что-то теплое, почти ностальгическое. Он словно вспоминал что-то свое, давно ушедшее.       - Хороший у тебя брат, - сказал он. - Заботливый. Это сразу видно.       - Заботливый? - Настя удивилась. - Он же надо мной издевается постоянно. То подколет, то высмеет, то совет даст, которого никто не просил.       - Это и есть забота, - пожал плечами Александр. - По-настоящему близкие люди всегда так делают. Подкалывают, но в трудную минуту подставят плечо. Я по себе знаю. У меня тоже брат был... старший. Он меня так воспитывал - подколами и насмешками. А когда надо было - первым приходил на помощь.       Кир, услышав это, смущенно уткнулся в телефон, делая вид, что ему все равно. Но Настя заметила, как дернулось его плечо, как он спрятал глаза за челкой. Приятно, когда тебя ценят, даже если ты подросток и изображаешь циника.       - Ладно, - сказал он, поднимаясь и отряхивая джинсы. - Я пойду, пожалуй. Там еще английский учить надо. А то родители достали уже со своим «образование - это свет». А вы тут... знакомьтесь, что ли. Только без драк, а? А то сестра у меня с характером, но в целом она норм. Если что, я за нее заступлюсь.       - Кир! - Настя вскочила, но он уже был у двери.       - Бывай, сестра! - крикнул он, и дверь за ним захлопнулась, отрезав последние слова.       В студии стало тихо. Только шум улицы доносился сквозь открытое окно - голоса прохожих, редкие гудки машин, далекий стук трамвая. Настя и Александр остались вдвоем. Солнечный свет медленно полз по полу, приближаясь к их ногам.       - Извините его, - сказала она. - Он у нас такой... непосредственный. Фильтру не обучен.       - Не извиняйся, - Александр снова сел на подоконник, жестом приглашая ее последовать его примеру. - Хороший парень. Редко сейчас таких встретишь. С чувством юмора, с характером, с правильными ценностями. Ваш?       - Брат, - кивнула Настя. - Младший. По отцу. У отца новая семья, Нелли, Кирилл - их сын. Но мы... как-то сразу сроднились. Он ко мне привязался.       - Это заметно, - кивнул Александр. - Он за тебя переживает. Это дорогого стоит.       Они помолчали. Настя смотрела в окно, на бар напротив, на людей, снующих по Лиговскому. Мысли текли медленно, лениво, как вода в Неве в безветренный день. Она чувствовала странное спокойствие рядом с этим незнакомым человеком - будто они были знакомы давно и не нуждались в словах.       - Хотите на крышу? - спросил он вдруг.       - Что?       - На крышу. Здесь есть чердак, а с него выход на крышу. Я, когда совсем тошно, туда лазаю. Вид на город открывается - обалдеть. Особенно сейчас, когда солнце садится. Хотите покажу?       Настя посмотрела на него с подозрением. Предложение было странным, почти абсурдным - пойти на крышу с незнакомым мужчиной, который принес ей кофе и оказался актером. Но в его глазах не было ничего, кроме спокойного дружелюбия. Ни намека на флирт, ни тени двусмысленности.       - А вы не маньяк? - спросила она на всякий случай.       - Если и маньяк, то очень старый и ленивый, - усмехнулся он. - Да и кофе вы мой уже выпили. Если бы хотел отравить, давно бы подсыпал яд. И потом, вы же с палкой. Я видел, как вы ею орудуете. Я бы побоялся с вами связываться.       Она рассмеялась. Неожиданно для себя - легко, искренне, запрокинув голову. Смех разнесся по пустой студии, отразился от голых стен, и ей вдруг стало хорошо. Просто хорошо, без причин.       - Пошли, - сказала она. - Только осторожно, я в краске. И в кроссовках, которые уже не жалко.       - Ничего, - он встал, протянул ей руку. - Я тоже когда-то пачкался. Даже больше - я когда-то жил на стройке, в молодости. Так что краска для меня - родная стихия.       Чердак оказался пыльным, темным, заваленным старым хламом. Здесь пахло временем - сыростью, гниющим деревом, ржавчиной и чем-то неуловимо старым, что бывает только в петербургских домах. Сквозь щели в крыше пробивались тонкие лучи света, в которых плясали мириады пылинок. Где-то в углу ворковали голуби, их воркование отдавалось эхом под высокими сводами.       Александр уверенно вел ее между коробок и сломанной мебели, иногда подсвечивая телефоном. Он знал этот путь, видимо, проделывал его сотни раз. Настя шла след в след, стараясь не споткнуться о торчащие доски.       Выход на крышу был через ржавую железную дверь, которая поддалась только после третьей попытки. Александр навалился плечом, дверь заскрипела, застонала и распахнулась, выпустив их наружу.       Их встретил ветер. Сильный, порывистый, но удивительно теплый для петербургского лета. Он налетел внезапно, взъерошил волосы, заставил прищуриться, но тут же стих, будто проверяя, как они отреагируют.       Крыша оказалась именно такой, как он описывал - старой, с проржавевшими перилами, покрытой гравием и осколками шифера. Местами из-под ног выскакивали камни, с шумом скатываясь вниз. Но вид открывался такой, что у Насти перехватило дыхание.       Лиговский проспект уходил вдаль бесконечной лентой, дома теснились друг к другу, где-то в разрыве между крышами блеснула Нева. Купола соборов, шпили, трубы котельных - весь этот хаотичный, прекрасный петербургский пейзаж лежал перед ними, подсвеченный закатным солнцем. Небо было низким, серым, но в просветах облаков горели оранжево-розовые полосы - северное сияние в миниатюре. Облака плыли медленно, величественно, закрывая и открывая солнце, и тогда город менял цвета - от серого к золотому, от золотого к розовому.       Настя стояла у края, держась за ржавые перила, и смотрела на город. Ветер трепал волосы, забирался под футболку, но ей было все равно. Здесь, на высоте, все проблемы казались маленькими и неважными. Москва, долги, развод, Дима - всё это осталось где-то там, внизу, в этой суетящейся, спешащей, вечно недовольной толпе. А здесь, на крыше, была только она, ветер и бесконечное небо.       Александр стоял рядом, курил, глядя куда-то вдаль. Дым уносило ветром, смешивало с облаками, растворяло в сером небе. Он курил медленно, смакуя каждую затяжку, будто это был не просто табак, а часть ритуала.       - Красиво, - сказала Настя.       - Да, - согласился он. - Я сюда часто прихожу. Думать. Или не думать - просто смотреть. Это помогает.       - О чем думаете?       - О разном. О жизни, о дочери, о том, что сделал не так. О том, что еще можно исправить, а что уже поздно.       - У вас есть дочь?       - Была, - он помолчал, затянулся. - Есть. В Лондоне живет. Уехала пять лет назад, учиться, потом осталась. Вышла замуж за англичанина, работает в каком-то стартапе. Видимся редко, раз в год, если повезет. Иногда она приезжает, иногда я. В этом году, наверное, опять не увидимся.       - Тяжело?       - Сначала было, - признался он. - А потом привык. Знаете, как говорят: дети - это гости в вашем доме. Рано или поздно они уходят. И это правильно. Так и должно быть. Просто... иногда хочется, чтобы они оставались подольше.       Он затянулся, выпустил дым.       - Я ради нее бросил курить, - сказал вдруг. - Лет десять назад. Она тогда маленькая была, лет пять. Пришла ко мне, села на колени и говорит: «Папа, ты умрешь, если будешь курить. Я не хочу, чтобы ты умирал». И я бросил. В один день. Просто взял и бросил. Никаких пластырей, никаких книг - просто посмотрел в ее глаза и понял, что не могу ее расстраивать.       - А сейчас? - Настя кивнула на сигарету в его руке.       - А сейчас она в Лондоне, - усмехнулся он. - И я снова курю. Глупо, да?       - Не глупо, - сказала она. - Просто по-человечески. Мы все ищем способы справляться. Кто-то курит, кто-то работает до утра, кто-то переезжает в другой город.       Он посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то теплое. Что-то, от чего на душе стало еще спокойнее.       - А вы? - спросил он. - Почему вы здесь? Не на крыше, а вообще в Питере? Если не секрет, конечно. Вы не обязаны отвечать, но я умею слушать. Актеры вообще хорошие слушатели, знаете ли. Это профессиональное.       Настя молчала долго. Смотрела на город, на реку, на бесконечные крыши. Внизу гудели машины, где-то далеко слышалась музыка, но здесь, наверху, было тихо и покойно. И вдруг она поняла, что хочет рассказать. Этому незнакомому человеку, который сидит рядом и курит, глядя в небо. Потому что он не спросит лишнего, не осудит, не полезет с советами. Потому что он просто слушает.       - Я убежала от мужа, - начала она. - Нет, не так. От бывшего мужа. Мы развелись год назад, но до этого... был брак. Неудачный. Я думала, что смогу, что получится, а оказалось - нет.       Он молчал, слушал, не перебивал. Только дым от сигареты вился в воздухе, уносясь в небо.       - Я вообще не верила в любовь, - продолжила она. - Думала, что это сказки для наивных. А потом встретила его. Диму. Мы познакомились случайно, и все закрутилось. Быстро, сильно, страшно. Мы даже поженились. Фиктивно, для его контракта. А я... я влюбилась. По-настоящему.       Голос дрогнул, но она справилась. Ветер унес слезы, которые навернулись на глаза, сделал их невидимыми.       - Он сказал, что тоже любит. Когда я ушла, он приехал, говорил... Но я не смогла вернуться. Испугалась. Решила, что лучше начать все сначала, одной, чем снова бояться потерять.       - Потерять? - переспросил он.       - Я уже теряла однажды, - сказала Настя тихо. - До Димы, до всего. Был аборт. Не хочу вдаваться в подробности, но это было... тяжело. И после этого я поняла, что больше не хочу привязываться. Боялась. А потом привязалась к нему - и снова испугалась.       Он молчал. Докурил сигарету, затушил о перила, спрятал окурок в карман - педантично, по-стариковски. Потом повернулся к ней, посмотрел в глаза.       - Знаете, - сказал он наконец. - Я за свою жизнь много чего наделал. Глупостей, ошибок, предательств. И понял одно: самое страшное - не ошибиться. Самое страшное - не попробовать. Потому что потом жалеешь. Всю жизнь жалеешь. Я жалею о многих вещах, которых не сделал. О словах, которых не сказал. О шагах, на которые не решился. А ошибки... ошибки забываются. Они просто становятся опытом.       - А если попробуешь - и снова больно?       - Значит, не твой человек, - пожал плечами он. - Значит, надо искать дальше. Но не искать - хуже. Потому что тогда ты всю жизнь будешь гадать: а вдруг? А если бы? Это хуже любой боли.       Настя смотрела на него, на этого седого, усталого, но такого живого человека, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Будто он снял с нее часть груза, просто выслушав.       - А вы? - спросила она. - Вы нашли?       - Я? - он усмехнулся. - Я старый. Мне уже поздно искать. Я просто живу. Радуюсь тому, что есть. Дочке, хоть она и далеко. Крыше этой. Кофе по утрам. Интересным разговорам с красивыми незнакомками.       Они еще долго стояли на крыше, глядя на город. Солнце садилось медленно, величественно, окрашивая небо во все оттенки розового и оранжевого. Зажглись первые фонари, город заискрился огнями. Говорили ни о чем - о погоде, о ремонте, о барах. Он рассказывал смешные истории со съемок, она - про капризных моделей. И в этом разговоре было что-то успокаивающее. Что-то, от чего хотелось жить дальше.       Вниз спускались уже в густых сумерках. Александр шел первым, подсвечивая дорогу, и Настя видела, как осторожно он ступает, как придерживает шатающиеся доски, чтобы она не споткнулась. Маленькие знаки внимания, которые говорили о большем, чем слова.       У двери студии он остановился.       - Заходите в бар, - сказал он. - Если захотите поговорить или просто помолчать. Я там почти каждый день. Сижу у окна, пью кофе, смотрю на ваш ремонт. Теперь буду знать, что вы не просто красивая девушка, а Настя с непростой судьбой.       - Как вас зовут? - спросила Настя. - А то неудобно - вы кофе носите, на крышу водите, секретами делитесь, а имени не знаю.       Он улыбнулся - впервые по-настоящему тепло, открыто, с морщинками у глаз.       - Александр, - сказал он. - Можно просто Саша.       - Настя, - ответила она. - Очень приятно. Спасибо за сегодня. За кофе, за крышу, за разговор. Мне... мне нужно было это.       - Мне тоже, - кивнул он. - Иногда поговорить с незнакомцем легче, чем с близкими. Они не ждут от тебя ничего, не осуждают, не лезут. Просто слушают.       Он кивнул и ушел, растворился в вечерних сумерках, в потоке прохожих, в шуме большого города. А Настя стояла на пороге своей студии, сжимая в руках пустой стаканчик из-под кофе, и думала.       Странный день. Странный человек. Странный разговор.       Но почему-то на душе было легко. Будто она скинула рюкзак, который несла слишком долго.       Она вернулась в студию, включила свет. Голые лампочки под потолком осветили свежевыкрашенные стены, блестящий пол, аккуратно сложенные инструменты. Завтра нужно будет заняться светом, расставить софиты, развесить фоны. Работы еще много.       Она подошла к подоконнику, где оставила телефон. Экран горел уведомлениями.       Дима: «Привет. Как устроилась? Как студия?»       Она замерла, глядя на знакомое имя. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Прошло почти две недели с тех пор, как он ушел из ее квартиры. Две недели тишины, две недели молчания. И вот - сообщение. Простое, будничное, но от него почему-то защипало в носу.       Она открыла, прочитала, перечитала. Коротко, сухо, почти официально. Ни «скучаю», ни «люблю». Просто деловой вопрос. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы понять - он не писал бы просто так. Он волновался. Он проверял, как она.       Настя: «Привет. Устраиваюсь потихоньку. Студию доделываем, почти готова. Кирюха помогает, между прочим. Представляешь, младший брат таскает ведра с краской. А что?»       Он ответил почти сразу.       Дима: «Есть клиенты. Нужен фотограф в Питере. Крупный бренд, открывают филиал. Рекомендовал тебя, как профи. Если готова работать, скину контакты».       Она выдохнула. Не ожидала. Совсем не ожидала.              Настя: «Серьезно? Кто?»       Дима: «Крупный бренд, не буду сейчас называть, но ты их знаешь. Ищут местного фотографа для съемок. Твое портфолио им понравилось. Я показал. Если хочешь - я скину им твой контакт. Решать тебе».       Она смотрела на экран и не верила. Он помогал. Даже после всего. Даже после того, как она ушла, собрала вещи, оставила кольцо и уехала в другой город. Он рекомендовал ее, как профи, как специалиста. Не как бывшую жену, не как женщину, которую любит, - как профессионала.       Настя: «Скинь. Спасибо».       Дима: «Держи. (контакт) Удачи. Ты крутой фотограф, не зарывай талант. Питерским повезло, что ты теперь там».       Настя: «Спасибо. Правда».       Дима: «Обращайся. Если что - я рядом».                     «Я рядом». Те же слова, что он сказал тогда, уходя. «Я буду якорем, если понадобится. Ты просто напиши».       Она смотрела на эти два слова и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не тот, горький, от которого хочется плакать. А другой - теплый, благодарный, от которого наворачиваются слезы, но при этом хочется улыбаться.              Настя: «Ты тоже не пропадай».       Дима: «Не пропаду. Пока».              Она отложила телефон, подошла к окну. За стеклом горели огни вечернего города, где-то в баре напротив за столиком у окна сидел Александр - пил кофе, смотрел на улицу. Их взгляды встретились на секунду. Он поднял чашку, приветствуя. Она махнула рукой в ответ.       И улыбнулась.       Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место и работе, и новым знакомствам, и даже ему - тому, кто остался в Москве, но обещал быть якорем. Тому, кто верил в нее как в профессионала. Тому, кого она любила и от кого сбежала, потому что боялась.       - Спасибо, - прошептала она в темноту. - За все.       Она закрыла студию, проверила, все ли выключено, заперла дверь. Вышла на улицу. Вечерний Петербург встретил ее прохладным ветром, запахом Невы и жареных пирожков из ларька. Где-то вдалеке гудел теплоход, слышались обрывки музыки из открытых окон, смех прохожих, голоса влюбленных.       Настя шла по Лиговскому, вдыхала этот воздух и чувствовала, как внутри зарождается что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать названия. Может быть, надежда? Может быть, покой? Может быть, просто умение жить дальше.       Она не знала. Но знала точно: завтра будет новый день. И она готова его встретить.