Аполло-2. Минерва

      Осень вступила в свои права незаметно, как это всегда бывает в Петербурге — ещё вчера было лето, тёплые белые ночи, прогулки по набережным до утра, а сегодня уже ветер срывает листья с деревьев, небо затягивается свинцовыми тучами, и воздух пахнет дождём. Три месяца пролетели как один миг, сотканный из утренних ритуалов, вечерних разговоров и той особенной тишины, которая возникает только между двумя людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.       Настя давно перестала считать дни. Они слились в одну непрерывную ленту, где каждый новый был похож на предыдущий, но при этом не надоедал. Утро начиналось с кофе и его тихого стука в дверь. День проходил в студии — съёмки, встречи, работа. Вечер — снова он, прогулки, разговоры, его бар, его истории. И ночь — иногда у неё, иногда у него, но чаще они просто сидели на крыше, глядя на город, и молчали.       Кирилл оказался отличным помощником. Он освоился быстро, схватывал всё на лету, и уже через месяц Настя перестала проверять его работу — просто доверяла. Он вёл переписку с клиентами, составлял расписание, напоминал о платежах. Пятнадцатилетний пацан, а ведёт себя как заправский менеджер.              — Насть, — говорил он, заглядывая в студию после школы, — тут один клиент просит скидку. Я сказал, что скидок нет, но можем подарить дополнительную обработку пяти фото. Нормально?       — Нормально, — кивала она. — Ты молодец.              Дима звонил ещё пару раз. Всегда по делу — рекомендовал клиентов, интересовался, как идут дела, никогда не переходил границ. Настя отвечала вежливо, сухо, но внутри каждый раз что-то вздрагивало. Часть её — та, что помнила их год вместе, его руки, его голос, его обещание быть якорем — хотела сказать что-то важное. Другая часть — та, что научилась жить здесь и сейчас, — говорила: не надо. Прошлое осталось в прошлом.       Александр о Диме не спрашивал. Вообще ни о чем не спрашивал, если она сама не начинала. Он просто был рядом — тихой, надёжной, спокойной силой, на которую можно опереться. И в этом молчаливом присутствии было что-то правильное. То, чего ей так не хватало всю жизнь.              ***              То утро началось как обычно. Настя проспала — вчера засиделись с Александром допоздна, говорили о чём-то, смеялись, потом был секс, медленный, тягучий, после которого она провалилась в сон без сновидений. Телефонный будильник орал как резаный, за окном уже вовсю светило солнце.              — Чёрт! — подскочила она, глянув на экран. — Чёрт, чёрт, чёрт!              До встречи с клиентом оставалось сорок минут. А ей ещё нужно было собраться, доехать до студии, подготовить свет.       Она металась по маленькой квартирке, хватала вещи, запихивала в сумку, пыталась одновременно чистить зубы и листать расписание в телефоне.       Схватив сумку, она рванула к двери, но на полпути задела локтем стопку книг на тумбочке. Сумка выскользнула из рук и с грохотом рухнула на пол.       Содержимое рассыпалось по прихожей. Косметичка, ключи, телефон, блокнот, пачка салфеток, несколько зарядок — и сигареты. Много сигарет. Три, четыре, пять пачек вывалились из бокового кармана.       Настя замерла. Стояла посреди этого хаоса, сжимая в руках зубную щётку, и смотрела на рассыпанные пачки. Некоторые открылись, когда упали, и сигареты высыпались на пол — белые фильтры, тонкие коричневые гильзы, и на каждом фильтре…       Она присела на корточки, взяла одну сигарету. Поднесла к глазам.       На фильтре, сбоку, чётко виднелся отпечаток её помады. Тот самый оттенок — «вишнёвая кожура» от Dior, который она покупала уже третий год подряд.       Она повертела сигарету в пальцах, посмотрела на другие. На всех, абсолютно на всех фильтрах были такие же отпечатки. Она пересчитала пачки. Пять полных пачек сигарет, ни одной не выкуренной. И на каждой — след её помады.              — Что за… — прошептала она.              В голове завертелись обрывки воспоминаний.              Флешбэк. Месяц назад. Она сидит на крыше, смотрит на закат, достаёт сигарету. Рядом Александр — курит свою, молчит. Она подносит зажигалку, но он вдруг поворачивается, берёт её лицо в ладони и целует. Долго, глубоко. А когда отрывается, забирает у неё из пальцев так и не прикуренную сигарету.       Флешбэк. Две недели назад. Она в студии, между съёмками, выбегает на крыльцо перекурить. Только достаёт сигарету, как сзади подходит Александр — принёс кофе. «Держи, — протягивает стаканчик. — Я там корицы добавил, как ты любишь». Она машинально берёт кофе, сует сигарету обратно в пачку. И забывает.       Флешбэк. Неделя назад. Вечер, они сидят в баре, уже закрыто, только они вдвоём. Она тянется к сумочке за сигаретой, но он перехватывает её руку, притягивает к себе, целует в шею, шепчет что-то смешное. Она смеётся, отвлекается, а когда вспоминает про сигарету — уже не хочется.       Настя сидела на полу, окружённая рассыпанными сигаретами, и смотрела на них невидящим взглядом. В голове медленно складывалась картинка.       Он подменял. Каждый раз, когда она доставала сигарету, он находил способ отвлечь, забрать, заменить. Целовал, поил кофе, рассказывал истории — и незаметно вытаскивал из её пачки очередную сигарету, оставляя на ней след её помады.              — Твою ж… — выдохнула она.       Посмотрела на часы. До съёмки оставалось двадцать пять минут. Но вместо того чтобы бежать, она встала, медленно собрала сигареты обратно в пачки и вышла из квартиры.       Но не к студии. В бар.              ***              В баре было пусто — утро, будний день. Александр сидел за стойкой, листал какую-то книгу, рядом дымилась чашка с кофе. Увидев Настю, удивлённо поднял бровь.              — Ты чего? У тебя съёмка через…              Она не дала договорить. Подошла, вытряхнула на стойку все пять пачек. Они рассыпались веером, некоторые открылись, сигареты выкатились на гладкое дерево. Настя взяла одну, поднесла к его лицу.              — Это что? — спросила она. Голос дрожал.              Александр посмотрел на сигарету, на отпечаток помады, на рассыпанные пачки. Медленно отложил книгу, снял очки, потёр переносицу. И улыбнулся. Не виновато, не смущённо — тепло, почти нежно.              — Заметила, — сказал он просто.       — Что это? — повторила она. — Саш, что это?              Он взял её руку с зажатой сигаретой, разжал пальцы, выбросил сигарету в пепельницу. Потом посмотрел ей в глаза.              — Я просто делаю так, чтобы в пачке было чуть меньше яда, — сказал он тихо. — Я просто хочу, чтобы ты была. Подольше.              Она замерла.              — Ты… подменял их? Всё это время?       — Каждое утро, — кивнул он. — Когда приносил кофе, незаметно забирал из пачки пару сигарет. Или когда целовал. Или когда отвлекал разговорами. У меня там, — он кивнул куда-то в сторону подсобки, — целая коробка уже. С твоей помадой. Коллекция.              Она смотрела на него и не верила. Три месяца. Три месяца он каждое утро забирал у неё по сигарете. Не говорил ни слова, не читал нотаций, не требовал бросить. Просто делал так, чтобы она курила меньше.              — Сколько я уже не курю? — спросила она вдруг. — Я пыталась посчитать, но не могу понять. Когда мне перестало хотеться курить?              Он пожал плечами, но в глазах его плясали чертики.              — Месяца два, наверное. Может, чуть больше. Ты сначала просто меньше стала, а потом и вовсе перестала тянуться.       — Два месяца? — переспросила она. — А сколько мы с тобой уже… спим?       — Три, — усмехнулся он. — Три месяца, десять дней и… — он глянул на часы, — примерно шесть часов.              Она рассмеялась. Неожиданно для себя — громко, счастливо, запрокинув голову.              — Ты невероятный, — сказала она. — Ты просто невероятный.       — Знаю, — улыбнулся он. — Но ты тоже ничего. Особенно когда злишься.              Она шагнула к нему, обняла, уткнулась носом в его плечо. От него пахло кофе, табаком и чем-то родным.              — Спасибо, — прошептала она.       — За что?       — За то, что хочешь, чтобы я была. Подольше.              Он поцеловал её в макушку, прижал крепче.              — Это взаимно, — сказал он тихо. — Очень взаимно.              ***              Дверь бара распахнулась с такой силой, что колокольчик над входом жалобно звякнул. В помещение влетел Кирюха — взлохмаченный, запыхавшийся, с горящими глазами.              — Насть! — заорал он с порога. — Ты здесь! А я тебе звоню, звоню! Там такое!       — Что случилось? — Настя отстранилась от Александра.       — Там в студию приехал какой-то блогер! — Кирюха размахивал руками. — Популярный! Я его в тиктоке видел, у него миллион подписчиков! Он говорит, что хочет с тобой сотрудничать! Что ему твои фотки понравились! Он сейчас там сидит, ждёт!              Настя переглянулась с Александром. Тот усмехнулся, кивнул:              — Иди, работай. Вечером увидимся.              Она чмокнула его в щеку, схватила сумку и вместе с Кирюхой выбежала из бара.              — Ты представляешь? — тараторил Кирюха на бегу. — Миллион подписчиков! Если он у нас снимет, к нам все повалят! Мы разбогатеем! Я наушники куплю, потом телефон…       — Кирюха, дыши, — рассмеялась Настя. — Сначала надо его снять.              Но внутри у неё тоже всё пело.       Съёмка прошла отлично. Блогер оказался приятным парнем, профессиональным, без звёздной болезни. Они быстро нашли общий язык, Настя сделала несколько серий — портреты, динамичные кадры на улице, студийные постановочные фото. Он остался доволен, пообещал вернуться.       Но весь день, даже в самые напряжённые моменты, она ловила себя на том, что смотрит в окно. Туда, где за стёклами бара напротив, за столиком у окна, сидел Александр. Иногда он читал, иногда просто смотрел на улицу, иногда поднимал голову, и их взгляды встречались. И тогда на душе становилось тепло и спокойно.       Вечером, закрыв студию, она пошла в бар. Александр ждал — с двумя стаканчиками кофе и своей неизменной улыбкой.              — Ну как блогер? — спросил он.       — Отлично, — улыбнулась она. — Спасибо.       — За что?       — За то, что ждал.              Он взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы.              — Пойдём ко мне, — сказал он тихо. — Я покажу тебе кое-что.              ***              Квартира Александра находилась в старом доме на Петроградской стороне — высокие потолки, лепнина, огромные окна во двор. Здесь пахло книгами, табаком и историей. Настя бывала тут несколько раз, но каждый раз заново рассматривала детали — старые фотографии в рамках, коллекцию винила, гитару в углу.       Сегодня она смотрела иначе. Внимательнее.       Он провёл её в комнату, усадил на диван, сам сел рядом. Молчал, смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание.              — Настя, — сказал он наконец. — Я не знаю, что у тебя было раньше. Не знаю, что у тебя сейчас в голове. Но я хочу, чтобы ты знала…              Она не дала договорить. Потянулась и поцеловала сама.       Этот поцелуй был другим. Не тем, голодным и страстным, как в баре. Не тем, нежным и изучающим, как в первую ночь. Это было что-то среднее — признание, обещание, вопрос и ответ одновременно.       Он подхватил её на руки, понёс в спальню. Комната была большой, с огромной кроватью под балдахином и окном во всю стену, за которым сиял огнями вечерний город. Он опустил её на прохладные простыни, навис сверху, опираясь на локти, и смотрел долго-долго, будто запоминая.       В приглушённом свете ночника его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие морщины, седина на висках. Но глаза были тёплыми, живыми, с теми самыми смешинками, от которых у неё каждый раз замирало сердце.       Он раздевал её медленно. Пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром. Каждое новое открытое место он целовал — плечи, ключицы, грудь, живот. Она выгибалась под его губами.       Когда он вошёл в неё, это было не вторжением, а слиянием. Медленно, глубоко. Он двигался неторопливо, чувственно, изучая, находя нужные точки.              — Саш… — выдохнула она куда-то в его шею.       — Что? — прошептал он, не останавливаясь.       — Ничего. Просто… Саш.              Он понял. Ускорился чуть-чуть, совсем немного, и этого оказалось достаточно, чтобы волна накрыла с головой. Несколько минут они лежали неподвижно, переплетённые, пытаясь отдышаться.              — Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Просто, без пафоса, как факт.              Она замерла.              — Что?       — Люблю, — повторил он. — Не надо ничего отвечать. Просто знай.              Она смотрела на него, на этого седого, усталого, такого живого человека, и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не горькие — тёплые, благодарные.              — Я тоже, — прошептала она. — Кажется.              Он улыбнулся, поцеловал её в лоб и притянул к себе.              — Спи, — сказал он. — Завтра трудный день.              ***              Утро следующего дня началось с того, что Настя проснулась и поняла: сегодня день рождения бабушки Лиды. Восемьдесят пять лет. Солидная дата, которую в семье собирались отмечать большим обедом — все свои, без посторонних.       Она посмотрела на спящего рядом Александра. На его расслабленное лицо, на седые волосы, разметавшиеся по подушке, на руку, которая даже во сне лежала на её талии. И приняла решение.              — Саш, — потрясла она его за плечо. — Просыпайся.       — М? — он открыл один глаз.       — Сегодня день рождения моей бабушки. Ты идёшь со мной.              Глаз открылся шире.              — Что?       — Ты идёшь со мной, — повторила она. — Знакомиться с семьёй.              Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, посмотрел на неё с лёгким ужасом.              — Насть, я… ты уверена? Может, не надо? Я же старый, неудобно…       — Саш, — она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть на себя. — Ты не старый. Ты — это ты. И я хочу, чтобы моя семья тебя знала. Хорошо?              Он смотрел на неё долго, внимательно. Потом кивнул.              — Хорошо. Но если твой отец начнёт стрелять — я побегу.       — Договорились, — рассмеялась она.                     Обед проходил в большой квартире отца на Васильевском. Нелли накрыла стол — пироги, салаты, горячее, компоты. Бабушка Лида сидела во главе стола в своём любимом кресле, одетая по-праздничному.       Когда Настя вошла в квартиру, ведя за руку Александра, в прихожей повисла тишина. Отец замер с половником в руках, Нелли уронила салфетку, бабушка Лида приподняла очки. Только Кирюха, выглянувший из своей комнаты, присвистнул и сказал:              — Ого, сестра, а ты не теряешься! Актера привела!              Настя почувствовала, как щёки заливаются краской. Она не краснела уже лет сто, но сейчас пунцовый румянец залил лицо, шею, даже уши.              — Это Александр, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мой… друг.       — Друг, — хмыкнул Кирюха. — Ага. Видели мы таких друзей. Он тебе сигареты подменял, между прочим. Я видел.       — Кирюха! — хором рявкнули Настя и отец.       — Чего сразу Кирюха? — обиделся подросток. — Я ж правду говорю. Разряжаю обстановку, между прочим.              Нелли первой пришла в себя. Шагнула вперёд, протянула Александру руку.              — Очень приятно, — сказала она с тёплой улыбкой. — Нелли, мачеха Насти. Проходите, не стесняйтесь.              Отец пожал Александру руку, но в глазах его читалась настороженность.              — Будем знакомы, — сказал он коротко. — Проходите к столу.              Бабушка Лида молчала, но взгляд её — внимательный, цепкий — сверлил Александра насквозь.       Обед прошёл в напряжённой, но вежливой атмосфере. Нелли подкладывала Александру еду, отец задавал нейтральные вопросы о погоде и городе, Кирюха пытался вставить свои пять копеек. Бабушка Лида молчала, но изучала.       После обеда, когда Настя помогала Нелли убирать со стола, она краем глаза заметила, как отец и Александр вышли на балкон. Сердце ушло в пятки.       Но когда она посмотрела на балкон, увидела странную картину. Отец стоял, опершись о перила, и… смеялся. Александр что-то рассказывал, жестикулируя, и отец смеялся — искренне, открыто. Они курили вдвоём, и в их позах не было ни враждебности, ни настороженности.              — Не смотри туда, — раздался голос бабушки Лиды за спиной. — Мужики сами разберутся.              Настя обернулась. Бабушка сидела в своём кресле, но взгляд её был устремлён не на балкон — на Настю.              — Что? — спросила Настя, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.       — Хороший мужчина, — сказала бабушка Лида. — Вижу. Глаза добрые. Руки сильные. И смотрит на тебя так, будто ты — всё.       — Ба!       — Что ба? — прищурилась бабушка. — Я правду говорю. Ты, главное, не бойся. Бояться — хуже всего.              Нелли молчала, но улыбалась — той особенной улыбкой, которая означает «я всё понимаю и одобряю».       Настя стояла посреди кухни, пунцовая как маков цвет, и не знала, куда деваться. С одной стороны — хотелось провалиться сквозь землю. С другой — внутри разливалось тепло. Её приняли. Её выбор приняли.       С балкона донесся взрыв смеха — отец и Александр хохотали уже вдвоём. Кирюха, проходивший мимо, закатил глаза:              — Ну всё, подружились. Теперь точно не отвяжешься.              Настя рассмеялась. Легко, свободно, счастливо.       Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место и любви, и семье, и новым друзьям, и даже строгой бабушке, которая, кажется, уже прикидывала, какие пироги печь на свадьбу.