Аполло-2. Минерва

      Два месяца в Петербурге пролетели как один долгий, тягучий сон, в котором реальность перемешалась с чем-то новым, ещё не до конца осознанным. Студия на Лиговском давно обрела законченный вид — белые стены, тёмный пол, идеально выставленный свет, уютная зона ожидания с мягким диваном и столиком с журналами. Настя принимала первых клиентов, заказов становилось всё больше — сарафанное радио работало безотказно, а рекомендация от Димы принесла сразу два крупных контракта с местными брендами.       Она просыпалась теперь не по будильнику, а по внутреннему ощущению утра. Где-то глубоко внутри, ещё до того, как открыть глаза, она уже знала: сегодня будет хороший день. Солнце или дождь, работа или выходной — неважно. Важно было другое: ровно в восемь утра в дверь раздавался тихий, почти деликатный стук, и на пороге появлялся он.       Александр.       С неизменными двумя стаканчиками кофе в руках. Одним — американо для себя, без сахара, чёрный как смоль. Вторым — капучино с корицей для неё. Он никогда не спрашивал, не менял заказ, не экспериментировал. Просто приносил и ставил на тумбочку у двери, если она ещё спала, или вручал лично, если уже возилась на кухне.       Это стало ритуалом. Тем самым, незыблемым, на что можно опереться, когда всё остальное в жизни зыбко и неопределённо.       Утро начиналось с кофе и его присутствия. Он садился на подоконник — своё излюбленное место, — поджимал ноги и молчал, глядя, как она пьёт, как морщится от горячего, как поправляет волосы. В этом молчании не было неловкости. Была та особенная близость, которая возникает только между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать.       Иногда она рассказывала о планах на день — съёмки, встречи, правки. Он слушал, кивал, изредка задавал вопросы, но больше молчал. А когда она уходила в студию, он исчезал так же тихо, как появлялся.       Вечерами они гуляли.       Это тоже стало ритуалом. Она закрывала студию, спускалась по скрипучей лестнице, а он уже ждал у входа — в неизменной кожаной куртке, с чуть насмешливым прищуром и сигаретой в зубах. Они шли по Лиговскому, сворачивали в переулки, выходили к каналам, к Неве, к маленьким мостикам, о существовании которых Настя даже не подозревала.       Петербург открывался ей с новой стороны. Не парадный, не туристический, а настоящий — с облупившейся штукатуркой, с дворами-колодцами, с котами на подоконниках и бабушками, продающими зелень у метро. Александр знал этот город как свои пять пальцев. Он показывал ей места, где никто не бывает, рассказывал истории, которых нет в путеводителях.       — Вот здесь, — говорил он, останавливаясь у неприметной арки, — в девяностые был подпольный клуб. Я там играл на гитаре. Правда, плохо играл, но публике нравилось. Или делали вид, что нравилось.              — А здесь, — кивал он на облезлое здание с колоннами, — жила моя первая любовь. Я лазил к ней по водосточной трубе. Один раз сорвался, сломал руку. До сих пор ноет к непогоде.              Она смеялась, представляя молодого Устюгова, карабкающегося по ржавой трубе ради девушки. И в этом смехе было что-то освобождающее.       Особенно она любила его рассказы о посетителях бара. Того самого, напротив студии, который стал для него вторым домом.              — Там есть один тип, — рассказывал Александр, когда они сидели на скамейке у канала. — Приходит каждый вечер, садится в угол и пишет что-то в тетрадку. Часа три сидит, исписывает страниц по десять. Я думал, писатель. А потом оказалось — он письма жене пишет. Она умерла пять лет назад, а он каждый вечер садится и пишет ей письма. Потом запечатывает в конверт и уносит домой.              — А одна женщина, — продолжал он, — каждую субботу приходит с подругой, и они играют в шахматы. Четыре часа подряд. Подруга постоянно проигрывает, злится, а в следующую субботу снова приходит. Я спросил у неё как-то, зачем она мучается. А она говорит: «А с кем мне ещё играть? Дети разъехались, мужа нет, одна подруга и осталась».              Настя слушала эти истории и чувствовала, как мир становится объёмнее, глубже, человечнее. Там, в Москве, в бесконечной гонке за заказами и деньгами, она почти забыла, что за каждым лицом — своя драма, своя радость, своя боль.       Курение оставалось единственной привычкой, которую она не могла победить. Сигареты были с ней всегда — в сумке, в кармане, на столике у кровати. Она знала, что это вредно, что пора бросать, но в моменты стресса или задумчивости рука сама тянулась к пачке.       Александр курил тоже. Но она замечала странную вещь: сигареты в её пачке иногда казались другими. Чуть легче, чуть мягче, с каким-то непривычным привкусом.       А правда была в том, что каждое утро, принося кофе, он незаметно подменял её сигареты. Вытряхивал обычные, насыпал в пачку другие — с пониженным содержанием смол, с фильтром, очищающим лёгкие. Делал это быстро, пока она возилась на кухне или была в душе. И никогда не говорил об этом ни слова.       Она не замечала. Или делала вид, что не замечает. Потому что в этом молчаливом жесте было что-то правильное. Забота без слов, без назиданий, без «бросай курить, это вредно». Просто тихое, ежедневное «я хочу, чтобы ты была здоровее».       К концу второго месяца Настя поймала себя на том, что ждёт утра. Не кофе даже — его появления. Этого тихого стука в дверь, этого «привет» с хрипотцой, этого молчаливого сидения на подоконнике. Она привыкла к нему так, как привыкают к восходу солнца — не замечая, но чувствуя кожей, что без него мир стал бы серым.              ***              Июнь сменился июлем. Белые ночи разлились над городом прозрачным сиянием, в котором время теряло смысл. Можно было гулять в три часа ночи, и казалось, что это всего лишь поздний вечер. Мосты разводились и сводились, туристы толпились на набережных, а они сидели на крыше и смотрели, как Нева несёт свои воды к заливу.       В одну из таких ночей, когда небо на севере оставалось светлым даже после полуночи, Настя вдруг поняла: она хочет его. Не романтически, не платонически — физически. Тем самым древним, животным желанием, от которого немеют кончики пальцев и пересыхает в горле.              — Саш, — сказала она, когда они спустились с крыши и стояли у двери её студии. — А в твоём баре уже закрыто?       — Закрыто, — кивнул он. — А что?       — У тебя есть ключи?              Он посмотрел на неё долгим взглядом. В белесом свете ночи его глаза казались почти прозрачными.              — Есть, — ответил он просто.       — Проведёшь экскурсию?              Он усмехнулся, достал из кармана связку ключей и молча кивнул в сторону бара.       Бар встретил их темнотой и запахом — смесью алкоголя, кофе, дерева и чего-то неуловимо домашнего. Александр включил свет только над стойкой, оставив основной зал в полумраке. Старые часы на стене показывали половину второго.       Настя прошла вдоль стойки, провела пальцем по гладкому дереву. Оно было тёплым, отполированным тысячами рук. За спиной звякнули ключи, брошенные на стойку, и щёлкнул замок — он запер дверь.       Она обернулась.       Александр стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие морщины, седина на висках. Он не двигался, не говорил, просто ждал.              — Ты надолго в Питере? — спросил он вдруг.       — Ещё на две недели минимум, — ответила она. — А там как пойдёт.       — Дома ждёт кто-то?              Она покачала головой.              — Нет.       — Тогда иди сюда.              Она подошла. Медленно, чувствуя, как под платьем — том самом, чёрном, в котором была в день их первой встречи, — каждая клетка вибрирует от предвкушения.       Он протянул руку и резко притянул её к себе. Его пальцы легли на её затылок, сжали волосы, запрокинули голову.              — Уверена? — спросил он тихо.              Вместо ответа она привстала на цыпочки и поцеловала его сама.       Это был не нежный поцелуй. Это был голод — давний, копившийся неделями, запертый под замком приличий. Он ответил тем же — жадно, сильно, собственнически. Его руки скользнули по её спине, сжали ягодицы, приподняли, усаживая на край барной стойки.              — Саша… — выдохнула она куда-то в его шею.       — Тсс, — он провёл губами по её виску, по скуле. — Не торопись. У нас вся ночь.              Но торопиться хочется. Хочется содрать с него эту дурацкую кожанку, расстегнуть рубашку, добраться до горячей кожи. Её пальцы уже возились с пуговицами.       Он помог. Стянул куртку, бросил на пол, расстегнул рубашку одним движением. Настя прижалась ладонями к его груди — горячей, чуть влажной, с жёсткими волосами. Сердце под её пальцами колотилось часто и сильно.              — Хорошая, — выдохнул он ей в губы, одновременно задирая подол её платья. — Какая же ты…              Она не дала договорить — снова поцеловала, впиваясь в его губы, кусая, царапая ногтями плечи. Он зарычал в ответ, рывком стянул с неё трусы, отбросил куда-то в темноту. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи.              — Замерзла? — его голос был низким, хриплым.       — Нет, — выдохнула она. — Жарко.              Он усмехнулся, расстегнул джинсы, и через секунду она почувствовала его — твёрдого, горячего. Пальцы скользнули между ними, направили. Она подалась навстречу, и он вошёл — резко, глубоко, заставив выгнуться и закусить губу.              — Тихо, — прошептал он, накрывая её рот поцелуем. — Здесь отличная слышимость.              Но сама мысль о том, что кто-то может услышать, что они здесь, в пустом баре, на барной стойке, — только подогревала. Она отвечала на каждый толчок, впивалась ногтями в его спину, кусала его губы, пока не почувствовала вкус крови.              — Кусаться нельзя, — выдохнул он, отрываясь. На нижней губе выступила капелька крови.       — Саш… — простонала она. — Пожалуйста…              Он понял без слов. Ускорил темп, заставляя её метаться по гладкой поверхности стойки. Оргазм накрыл внезапно — острой, ослепительной волной. Она закричала бы, если бы он снова не запечатал ей рот поцелуем. Ещё несколько толчков — медленнее, глубже, и он вышел.       Несколько секунд они стояли, прижавшись лбами, пытаясь отдышаться.              — Ладно-ладно, — выдохнула она наконец. — Доказал.              Он рассмеялся тихо, уткнувшись носом в её волосы.              — Это только начало, — сказал он. — Ты же не думала, что я тебя просто так отпущу?              ***              Он проводил её до квартиры. Шли молча, держась за руки, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Белая ночь разливалась вокруг прозрачным сиянием.       У двери она замялась. Приглашать? Не приглашать?       Он решил за неё — просто шагнул следом и оказался в её маленькой прихожей.       Квартира была крошечной, уютной, заваленной книгами и фотографиями. Главное — спальное место находилось наверху, на небольшом антресольном этаже, куда вела крутая деревянная лестница.              — Ого, — сказал Александр, задрав голову. — И ты туда каждый вечер лазаешь?       — Ага, — усмехнулась Настя. — Спортивный образ жизни.       — Для фигуры может и полезно, — пробормотал он, — а для моих старых костей…       — Ну так оставайся внизу, — поддразнила она, уже начиная подниматься. — Диван, правда, коротковат для тебя.              Он не дал ей договорить. Рванул следом, и лестница жалобно скрипнула. Настя, уже забравшаяся наверх, обернулась и прыснула со смеху.       Взрослый, солидный мужчина с сединой на висках карабкался по шаткой лестнице, чертыхаясь сквозь зубы. На очередной ступеньке он оступился и едва не полетел вниз.              — Чёрт! — выдохнул он.       — Саш, ты живой? — Настя давилась смехом.       — Живой, — мрачно ответил он, кое-как вскарабкиваясь наверх и плюхаясь рядом с ней на широкий матрас. — Но если я отсюда упаду, ты будешь виновата.       — Я? — возмутилась она. — Я тебя не звала!       — Звала, — он повернулся к ней, и в глазах его плясали чертики. — Ещё как звала. Всем своим видом.              Она не дала договорить — притянула к себе, целуя, зарываясь пальцами в его волосы.       Они занимались любовью долго. Без спешки, без сценария, без мыслей о том, как это выглядит со стороны. Просто два человека, нашедших друг друга в этом огромном городе.       Он касался её так, будто запоминал на ощупь — каждый изгиб, каждую родинку. Она отвечала ему тем же. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что улыбается — просто улыбается, без причины, потому что хорошо.       Когда всё закончилось, они лежали, переплетённые, и молчали. Где-то внизу шумел Лиговский, где-то далеко гудел теплоход. А здесь, наверху, было тихо и покойно.       Он заснул первым. А она ещё долго смотрела на него, на этого седого, усталого, такого живого человека, и думала о том, как странно устроена жизнь.       Ещё полгода назад она рыдала в подушку из-за Димы. Ещё месяц назад боялась выходить из дома. А теперь — лежит в обнимку с мужчиной, которого знает всего два месяца, и чувствует себя дома.              ***              Утром она проснулась от запаха кофе.       Солнце уже заливало комнату — белые ночи сменялись настоящим летом. Настя потянулась, прислушалась к себе. Тело ныло приятной усталостью.       Она повернула голову — его рядом не было.       Сначала кольнуло. Ушёл? Не попрощавшись?       Она села на кровати и только тогда заметила на маленьком столике стаканчик с кофе. Рядом — записка, придавленная её же зажигалкой.       Почерк был мужским, размашистым: «Ушёл к себе кормить кота. Кот без меня одичает. Вернусь вечером. Кофе пей, он вкусный. Твой Саша».       «Твой Саша».              Она перечитала эту фразу несколько раз, и каждый раз внутри разливалось тепло.       Она взяла кофе, сделала глоток. Капучино с корицей, идеальной температуры. И только сейчас заметила рядом с запиской пачку сигарет. Новую, запечатанную. С каким-то странным названием, которого она раньше не видела.              — Хитрец, — улыбнулась она.              Днём пришёл Кир.       Он ворвался в студию, как всегда, без стука, с рюкзаком наперевес и вечно лохматой головой. Оглядел свежевыкрашенные стены, новую мебель и присвистнул.              — Ничего себе, — сказал он. — Тут прямо как у настоящих фотографов стало. А ты, смотрю, не филонишь.       — Стараюсь, — улыбнулась Настя. — Ты чего хотел?       — Денег, — честно признался Кир, плюхаясь на диван. — Хочу новые наушники, а родители сказали — сам зарабатывай.              Настя посмотрела на него внимательно. В последнее время Кир много помогал — и на ремонте, и просто так. Приходил, спрашивал, что нужно, делал, не ныл.              — Слушай, — сказала она. — А хочешь у меня подрабатывать?       — В смысле? — подросток насторожился. — Фотки снимать? Я не умею.       — Не фотки, — она покачала головой. — Ассистентом. Мне нужен человек, который будет отвечать на сообщения, составлять расписание, общаться с заказчиками. Вся эта организационная рутина. Справишься?              Кир задумался.              — А сколько платить будешь? — спросил он деловито.       — Процент с заказов, — сказала Настя. — Накопишь на свои наушники за пару месяцев. Если, конечно, работать будешь.       — Я буду, — пообещал Кир серьёзно. — Я ответственный.       — Знаю, — кивнула она. — Потому и предлагаю.       — Идёт! — Кир вскочил, протянул руку. — Слушай, а когда начинать?       — Прямо сейчас, — она подвинула к нему ноутбук. — Вот список контактов. Нужно написать всем потенциальным клиентам, напомнить о себе. Вежливо, грамотно, без ошибок.       — Легко, — фыркнул мальчик и уткнулся в экран.                     Вечером она вернулась в студию после съёмки, уставшая, но довольная. Кир всё ещё сидел за ноутбуком.              — Ты чего тут сидишь? — удивилась Настя. — Уже девять вечера.       — Работаю, — буркнул он, не отрываясь. — Я тут со всеми переписался, расписание составил, завтра созвониться надо с тремя. И ещё, — он поднял голову, — тут звонили. По твоему рабочему телефону. Я взял трубку.       — И кто звонил? — спросила Настя.       — Какой-то Дима, — подросток смотрел на неё в упор. — Сказал, что хочет обсудить сотрудничество. Спросил, когда ты будешь свободна. Я сказал, что ты на съёмке и перезвонишь завтра. Он оставил номер.              Настя замерла.              — Тот самый? Из-за которого ты из Москвы сбежала? — спросил Кир.       — Кирюха…       — Не, я ничего, — он поднял руки. — Я просто спросил. Он вежливый такой, культурный. Сказал, что ты крутой фотограф и он хочет порекомендовать тебя своим партнёрам.       — Он просто помогает с заказами, — сказала Настя.       — Ага, — Кир усмехнулся. — Конечно. Помогает. Я тоже так друзьям помогаю, которые мне нравятся.       — Кирилл!       — Молчу-молчу, — он снова уткнулся в ноутбук. — Номер на столе. Перезвони, когда будет время. А я пойду.              Он собрал рюкзак, натянул кеды и уже в дверях обернулся:              — Насть, он, кажется, переживает. Я по голосу понял. Не знаю, что там у вас было, но… ну, в общем, подумай.              И ушёл.       Настя осталась одна. Стояла посреди студии, сжимая в руках бумажку с номером, и не знала, что делать.       Она вспомнила его слова — «я буду якорем, если понадобится». Вспомнила его глаза в последний вечер, его руки, его прощальный поцелуй.              — Чёрт, — выдохнула она.              Она убрала номер в карман, решив, что подумает об этом завтра. А сегодня вечером обещал прийти Саша. С кофе, с сигаретами, с историями о посетителях бара.       Настя посмотрела в окно. В баре напротив горел свет, и за столиком у окна сидел знакомый силуэт. Ждал.       Она улыбнулась, погасила свет в студии и вышла на улицу.