В тени чёрного крыла

Холодно... Тончайшие морозные иглы, будто в древней пытке, впиваются в кончики пальцев, проходят стальными нитями по венам, пронизывают плоть, колют в самое сердце. Тонкие волоски встали дыбом на худых бледных руках. Его руках... Он видит их, чувствует, но не может двинуть и пальцем. Видит не своими глазами, на такие яркие краски и размытые, играющие речной рябью контуры человеческий взгляд не способен. Но вот пронизывающий холод чувствует каждой клеточкой своего тела. – Кар! Его крик, резкий и ультимативный, будто прямо над ухом, резонирует, наполняя собой всё пространство. Чёрные перья, смутно угадываемые в темноте, определяются скорее не глазом, а по движению спёртого воздуха, разгоняющего новую волну мурашек по беззащитной коже. – Каррр! Так близко, что щёку обжигает горячее дыхание. Взмах крыльев – резкий, недовольный – бьёт жёсткими перьями по лицу. Когти нещадно впиваются в плоть, цепляясь за правую ключицу. Кровь, сбегающая по груди, кажется раскалённым до бела металлом на контрасте с окружающим могильным холодом. – Ш-ш-шт... – он хочет спросить, что нужно суровой птице, но с пересохших еле шевелящихся губ срывается лишь сдавленный бессмысленный шёпот. Чёрные бусины пристально всматривались в прищуренные глаза цвета грозового неба. Смотрят сурово, испытывающе, будто корят за глупость. – Кар! – резкое, негромкое, будто пернатый собеседник для себя самого подвёл итог так и не состоявшегося диалога. Птица склоняет голову набок, чуть приоткрывает клюв, будто хочет что-то сказать, защёлкивает с резким больно режущим по ушам звуком. Он принял решение. Чёрный клюв обсидиановый кинжал, одним ударом пронзает глазное яблоко, превращая в бесформенное кровавое месиво, скребёт по кости глазницы. Кровь вперемешку со стекловидным телом стекает по щеке, оставляя на белоснежной коже чёткую алую полосу. Рот распахнут в безмолвном крике так, что кожа рвётся в уголках губ, добавляя цвета в монохромную картину посеревшего от боли и ужаса лица. Ирвин подскакивает на мокрой от пота простыне, судорожно хватая ртом воздух, трясущиеся пальцы инстинктивно тянутся к лицу. Сон... Чудовищный по своей реалистичности, но всё же просто сон. Мужчина тихо усмехнулся своим мыслям. Просто? Он уже забыл, когда сны были простыми, разрядкой для утомившегося за день разума, развлечением среди серости будней. Они говорили с ним через сны. И то, что Они пытались донести в этот раз, ему явно не нравилось. Недовольны... А что, скажите на милость, он сделал не так?! Его работа – подготовить к неизбежному, а не изменить будущее. Он встретил пацана, подкинул ему визитку на случай, если захочет поговорить. Мать... Может, с ней нужно было всё-таки поработать?.. Ну что ж, телефон есть, перезвонит, назначит новую встречу, сам придёт к ней, если потребуется. Только бы не было больше таких снов... Ирвин поднялся с кровати и неверной походкой направился на кухню – выпить стакан воды и попытаться вновь уснуть... Небольшое аскетически обставленное помещение, убранство которого составляли лишь древний холодильник, ещё более доисторическая плита, раковина с парой полок над ними, да миниатюрный стол с двумя колченогими табуретками, заливало призрачное голубоватое свечение. Ирвин замер на пороге на миг, напрягшись. Пристально осмотрел помещение... И шумно выдохнул, коря себя за глупость. Телевизор. Чёртов ящик, покрытый вековым слоем пыли на холодильнике... И с какого перепугу ему вздумалось включать эту рухлядь? Всё равно ведь антенна давным-давно ничего не ловила, кроме белого шума. Именно эта картинка – хаотичная чёрно-белая рябь – и предстала его взгляду. Она-то и стала источником странного света. Звук был выключен, но память подкинула звуковой образ монотонного шуршания, способного свести с ума... Если бы он давным-давно не тронулся умишком... Пусть поработает ещё минутку. Свет включать совершенно не хотелось... Мужчина налил воды из-под крана в обколотую кружку и жадно припал к попахивающей хлором и железом живительной влаге. Выпил залпом, даже не почувствовав отвратительного вкуса, наполнил снова, но теперь смог лишь сделать глоток, не поморщившись. Держа кружку в руке, потянулся к телевизору – пора уже прервать агонию допотопного агрегата. А завтра – снести этот хлам на помойку... Пальцы замерли на кнопке выключения. Что-то было не так... Ирвин вгляделся в бессмысленную рябь на экране. Сквозь хаотичные пятна и всполохи начали проступать неверно подрагивающие образы. Темнее по краям, светлее в центре экрана... Задумчивая складка залегла меж бровей. И тут Они пытались что-то показать? Только вот что?.. Кончики пальцев, так и застывших на кнопке, начали неметь от холода. Тонкие волоски на предплечье протестующе вздыбились. Холод плёл свои невидимые сети вокруг руки, к плечу, охватывал тяжёлыми кандалами шею, тёк дальше вниз, заставляя каждую мышцу протестующе напрячься. Ирвин выронил покрывшуюся изморозью чашку с загустевшей жидкостью, некогда бывшей водой, зажмурился, стараясь скинуть иней, за секунды налипший на ресницы... Снег... Хрустит под ногами бескрайняя белая тропа, ограждённая с двух сторон тяжёлыми ветками елей, покрытыми снежной шапкой. Чёрные одежды развеваются на ветру, одновременно и подчёркивая монохромный баланс картинки, и насмехаясь над непреступной для мрачных красок белоснежной поверхностью реки. Он идёт, потому что должен, потому что знает, что, если ему дали путь, он обязан ему следовать. Идёт под ободряющее карканье над головой, сперва одной чёрной птицы, но, кажется, с каждым шагом с тёмных веток вспархивают новые, и вот уже серого неба не видно сквозь взмахивающие над его головой десятки пар обсидиановых крыльев. Что будет, когда он дойдёт до конца? Да и есть ли конец у этой дороги, которой ведут его провожатые? Земля сотрясается, только после доходит громоподобны звук, смешивающийся с пронзительными криками воронов. Птицы заволновались, разорвали плотный строй над его головой рассыпались чёрными кляксами на фоне грязно-серого неба. Но он продолжал идти, утопая по щиколотку в снегу, с боем прорываясь сквозь порывы ледяного ветра, сквозь снежную бурю, миллиардами тончайших ледяных игл обжигающую лицо... Новый раскат грома. Лёд под ногами дрожит в предсмертной агонии, будто готов вот-вот расколоться, поглотить одинокого путника, похоронить под толщей ледяной воды. Ирвина колотит уже не только от холода, но и от страха, но свернуть с тропы не решается, только ускоряет шаг, почти бежит, вздымая клубы снежной пыли. Новый удар. Он уже ясно слышит, как с болезненным стоном расходятся трещины по толстому льду. Вороны кричат всё громче, мечутся над головой, чуть не задевая его перьями. Он уже бежит, несётся, что есть сил. Только бы успеть, только бы добраться туда, куда ведут его чёрные птицы, до того, как река из ровной дороги превратится в смертельную ловушку. Снова удар, тут же второй. Он чувствует, как лёд уходит из-под ног, как стопы обжигает холодом вода, но будет бежать, пока может, пока не онемеют ноги, пока тело не уйдёт под воду. Раскаты грома всё чаще, каждые несколько секунд, уже не только река искажается волнами вздыбившегося льда, но и деревья по берегу шатаются от каждого удара, скрипят, воют от боли и отчаяния. Огромная ель, не выдержав очередного толчка, валится прямо на него, в миг заставляя ослепительный блеск снега погаснуть. Мир померк, но оглушительный грохот всё продолжался, прорезая кромешную тьму яркими всполохами молний при каждом ударе. Ощутимый толчок в спину выводит из забытья... Ирвин оторвал онемевшие от холода видения пальцы от побледневшего лица. Дверь вновь неприятно ткнулась в костлявую спину. За тычком последовал стук, громом разлетевшийся по квартире звук звонка... – Да блин, кого там несёт... – еле шевеля пересохшими губами пробормотал он и, с трудом разгибая затёкшие конечности, поднялся с пола. Щелчок замка, щурящаяся на яркий свет на лестничной клетке морда высовывается в узкую щель приоткрывшейся двери, тут же молча убирается обратно, позволяя дверному полотну свободно распахнуться, разрушая таинственный полумрак приёмной адепта высших сил мирским подёргивающимся от перепадов напряжения электрическим светом. Ирвин, пошатываясь, прошёл на кухню, поставил чайник и брякнул на стол две чашки, после чего тяжело упал на табуретку. – Чай сам сделай... Ну или кофе... И мне тоже. Чего ломился, соседушка? В кухню следом за хозяином зашёл довольно крупный мужчина. Белокурые вечно всклокоченные волосы, по-ведьмински хитрые изумрудные глаза – мог бы показаться видением другого – эротического – толка, если бы не растянутые на коленках треники и вечно заляпанная чем-то жирным майка. – Да тебе не чаёк нужен, лапа моя... Ты свою морду видел? А я вот имею несчастье лицезреть... Сосед, ещё раз окинув Ирвина оценивающим взглядом, вышел и быстро вернулся с початой бутылкой дешёвого красного сухого. Щедро плеснув в заготовленные под чай чашки, отхлебнул из своей, не чокаясь, и сложил руки замком под подбородком, внимательно всматриваясь в лицо брюнета. – Ну? Что за допотопная сучка к тебе приходила? Явно не твой стандартный контингент любителей приворотов-отворотов-переворотов. Ты бы видел, на какой тачке она прикатила! Да ещё и с личным водителем! И ты не открывал потом, хотя я видел, что из дома не выходил... Блин, ещё бы пять минут, и ментов бы вызвал дверь ломать! Ну серьёзно! Доведёшь ты меня, засранец... Сам же потом с моим призраком мучиться будешь! Ирвин впервые за вечер расслабился под резкое и грубоватое, но проникнутое таким теплом, такой заботой воркование старого приятеля, прятал неуместную глуповатую улыбку за бортиком чашки с вином. – С ней сложно... – только одному человеку он мог излить душу, только Адам, всего на пару лет младше него, всю жизнь проживший в соседней квартире, понимал без осуждений, без лишних вопросов, просто ПОНИМАЛ, – У неё сын умрёт скоро. Она чувствует... Я не знаю, как это у матерей работает, наверное, не хуже, чем у меня, хах... Но я ничего сделать не могу... Помнишь, говорил, про незыблемые факты? Если с дерева в далёком лесу должен опасть лист, он опадёт, что бы ты ни делал. Если будет даже очередная мировая война, если наша планета будет изничтожена огнём, если кроме того дерева в мире ничего не останется, тот лист, который должен упасть... Он всё равно упадёт в отведённый час. Так и её мальчик. Я видел его сегодня. Не то, чтобы праведник, не то, чтобы больше других достоин жизни... Но, блядь! Он же просто мальчишка! А то, что я видел... Врагу бы не пожелал... Ирвин залпом допил вино и поставил чашку на стол. Адам быстро наполнил снова, до краёв, другу явно было это нужно сейчас. Сделав добрый глоток, Ирвин закурил и тихо продолжил, глядя куда-то за пределы крохотной кухни. – Знаешь... Я думал, может, убить его? Как-то быстро и безболезненно... Потому что... Ну каким бы он ни был, не может мальчишка заслуживать такого ужаса! Что думаешь? А?.. – Думаю, что высыпаться нормально тебе хоть раз в неделю надо! Ну, если кого ушатаешь, буду тебе передачки носить, так уж и быть... Но блин, Ир... Я тебя не первый год знаю. Эти твои пернатые за просто так никого к мучительной смерти не приговорят. Не можешь изменить – да и не надо, я так думаю. – Да ему лет двадцать, просто ребёнок... Да, избалованный, но... Я ему визитку в карман подсунул, может, придёт... – Ох, ну твою ж мать... Почему ты вечно всем мамочкой пытаешься быть, а?! Адам разлил остатки вина по бокалам и тоже закурил, хоть и бросил лет пять назад. Дальше слова были не нужны. Просто присутствие Адама было достаточно для Ирвина, чтобы не сойти с ума, просто видеть живого и здорового (хотя бы физически) Ирвина для Адама было важно, правда важно... – Останься со мной сегодня, – прошептал медиум, опуская на стол опустевшую чашку, – Пожалуйста... – И не думал уходить... – шепнул Адам так близко, смешивая их дыхание.