Шторм

***

      Ирина Алексеевна не могла поверить своим глазам: только что она застала мужа с другой женщиной. Это было для неё не ново; бесчисленное множество раз она когда-то косвенно заставала Павлова: то след от помады на белоснежной рубашке, то запах женского парфюма, исходящий от его вещей. Но сейчас она испытывала совершенно иные чувства: кто угодно, только не он. Он, её Гена, любимый, за которым она была готова пойти хоть на край света, ради которого была готова отдать должность, да что должность! — и жизнь — если надо, и знала, что он сделает то же. Глаза видели — сердце не верило. На ум пришли шекспировские строки:

Мои глаза в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно.

       К глазам подступали слёзы. С минуту она неподвижно стояла, тупо смотря на происходящее.

Падали с неба звёзды, А на меня земля упала.

      Кривицкий, наконец отпихнув от себя бывшую жену, увидел замершую Ирину. Их взгляды встретились. Он кинулся к ней, но она рванула в дом, закрыв дверь прямо перед его лицом.       Ком в горле душил, лишая кислорода; она никогда не могла представить себе его близость с другой женщиной. Этот поцелуй был отнюдь не невинным; она это знала, видела, чувствовала. Знала, с какой страстью женщина целует того, по кому истосковалась, о ком думая ночами сгорала дотла.        Доводы разума отступали один за другим. В бою с сердцем он не имел ни единого шанса на победу. Всё осложнялось ещё и кризисом, обрушившимся на семью. В другое время она, может, и не придала бы этому значения, или же они мирно (насколько это возможно) разобрались в ситуации и уснули бы в обнимку, забыв обо всем. Но не сейчас.       После ссор кто-то из них постоянно уходил из дома. Ни у кого из влюблённых при этом не закрадывалась мысль о том, что партнер может изменить. Пусть даже и поцелуем. Слишком много было пройдено и пережито, каждый знал этому цену и потому хранил любовь как зеницу ока.       Все попытки достучаться до бывшей Павловой были тщетны. Их разделяла дверь, ставшая в этот вечер невидимой пропастью: по разные её стороны, спина к спине, сидели муж и жена.        К разбитому Кривицкому подошла Рита. —Ген, ну, ладно тебе, чего ты так убиваешься? Поехали со мной, попьем кофе, поболтаем. —Нам с тобой не о чем говорить, Маргарита. — она села рядом и снова потянулась губами к его губам. Геннадий Ильич схватил её за подбородок. — Какого чёрта ты делаешь? И почему ты вообще всё еще здесь? — он поднялся на ноги и, активно жестикулируя, начал агрессивно что-то говорить. — Значит, я не выжил из ума и мне не показалось, что за мной следят. Зачем? Объясни, давай, ну же! Я не люблю тебя, не люблю и никогда не любил! Ты пришла сюда для того, чтобы разрушить мою семью? У тебя это не получится. Знай, даже если она не откроет мне, я сдохну под этой дверью, но никогда не уйду от неё потому, что она моя жизнь, моя жена, моя любовь. У тебя куча мужиков, чего ты хочешь от состарившегося хирурга? Уйди, уйди от меня и оставь нас в покое, я прошу тебя! Ради меня, ради детей, ради чего и кого угодно, просто уйди!

***

Утро нового дня в столице оказалось пасмурным. Но главное не погода за окном, а погода в доме. В квартире Ирины Алексеевны Павловой всё было озарено светом счастья: наконец она поистине любила и была любима.       Неутолимая страсть, возобладавшая ими ночью, не утихла и в утренний час; желание Ирины Алексеевны было столь велико, что завтрак в постель, с такой любовью приготовленный Геннадием Ильичом, был опрокинут прямиком на белоснежную сорочку заведующей. Всё полетело в разные стороны. Было решено приобрести новый матрац. — Спасибо за вкусный завтрак, Геннадий Ильич. Начальство осталось довольно, — отдышавшись, промурчала блондинка, — и даже очень. — Ир, завтрак — коту под хвост! Немного терпения Вам бы не помешало, Ирина Алексеевна… — Ну, прекрати, кое-что уцелело и оказалось безумно вкусным. Твой кулинарный талант — налицо! — Какая пошлость, Ирина Алексеевна! — Что? К Вашему сведению, Геннадий Ильич, каждый думает в меру своей испорченности. Так что… — Всё! Жду тебя в душе, неиспорченная ты моя.

***

      Ирина прекрасно слышала всё, о чём говорил её муж. Гневная исповедь, вылившаяся на бывшую жену, смягчила её. Она поняла, что как никогда хочет положить конец бесконечным ссорам и жить мирно, как раньше.       Рита, молчаливо просверлив бывшего мужа взглядом, двинулась в сторону машины. Через несколько минут мужчина услышал, как ключ проник в замочную скважину. Дверь едва приоткрылась, впуская Геннадия в пространство дома.       Он вошел и сел на стул. Звенящая тишина нарушалась гулом разбушевавшихся за окном волн: начинался шторм. Море нещадно билось о берег, умирая и восставая вновь. У каждого из них в душе бушевала своя стихия: сердце стучало так, что закладывало уши, и казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди.       Она тихо подошла к нему, аккуратно положив руку на плечо, слегка погладив его. Всё как и тогда, когда им довелось делить палату с восемнадцатилетним пацаном, которому суждено было обрести новое сердце раньше, чем Геннадию Ильичу. В этот жест было так много вложено, и он это знал: поддержка, выраженная всего лишь касанием её руки, окрыляла его, всю боль в эти моменты снимало как рукой. Он был готов на всё для неё, для них. Эта молчаливая уверенность в разрешимости любой проблемы, в её посильности при условии, что они вместе, вселяла в обоих надежду, придавала сил.       Былое с такой живостью всплыло в его голове, так ужаснуло его, что он, будто маленький испугавшийся ребенок, прижался к покоящейся на его плече руке единственной любимой женщины. Он стал так жадно, нервно и страстно целовать её, будто через миг потеряет жену навсегда, и никогда больше не сможет увидеть её снова.       Они смотрели друг другу в глаза. Кривицкий медленно опустился перед Ириной на колени, обвив руками её ноги.       Неожиданно раздался выстрел.

***

      Не медля ни минуты, Кривицкие выбежали на улицу. Рядом со своей машиной лежала Маргарита.       В небе раздался гром. Шторм усилился.

„За одну минуту покоя Я посмертный отдам покой“.