За горизонт и обратно

            Солнце падает за крыши домов. Закаты в этом городе всегда короткие и яркие, как вспышка сверхновой: миг — и от красно-золотого зарева не осталось и следа, и в небе растекается синева, постепенно темнеющая до черноты. Мрак окутывает город, и на два-три часа, пока не наступит полночь, все замирает.             С ударом старинного колокола на башне городской ратуши здесь начинается совсем другая жизнь.             В просторном ангаре тускло мигают лампы. Сколько ни говори технику о том, что их надо починить, он лишь выдает в ответ свое фирменное «угу» и забывает про них еще на месяц.             — Ну так почини сам, — смеется Вэй Усянь. Он всегда смеется, о чем бы ни шла речь. Цзян Чэн, наверное, серьезным его видел всего пару раз, и то один из них — во время заключения помолвки между их сестрой и Цзинь Цзысюанем. — С проводами ты управляешься лучше, чем с тормозами.             — Да уж, с тобой мне точно не справиться, — ворчит Цзян Чэн. Уворачивается от привычного тычка в бок — так Вэй Усянь выражает свое возмущение, если по какой-то причине не хочет делать это вслух. Случается такое не то чтобы очень часто, большую часть времени Вэй Усяня нельзя заткнуть в принципе.             — Да? А кто победил в финальном заезде неделю назад? — как и следовало ожидать, молчать ему надоедает меньше чем через секунду. — Скажешь, не я? Может, шестой шиди?             Очень смешно, ага. Шестой шиди если кого и победит, то разве что улитку. Ему, конечно, всего ту же неделю назад исполнилось четырнадцать, но дело не в возрасте: Цзян Чэн и будучи более юным водил си-байк лучше всех в клане, не считая Вэй Усяня, который будто родился за рулем.             Надо отдать Вэй Усяню должное, без него их команда была бы в первой десятке, но не среди лидеров. Хотя вряд ли отец имел в виду что-то подобное, когда говорил, что сын его погибшего друга — настоящий талисман клана и вообще ордена. Мать утверждает, что с такими талисманами и проклятий не нужно, и иногда Цзян Чэну очень хочется с ней согласиться.             Иногда. Потому что на самом деле Вэй Усянь ему как брат и, может, даже ближе, а если он и проклятие, то исключительно для него, Цзян Чэна, — и то не сам Вэй Усянь, а его дурная привычка трепать языком направо и налево и влезать во все неприятности подряд, будто он жить без этого не может.             — Ты победил потому, что подрезал Цзысюаня на финальном повороте. — Цзян Чэн фыркает. Он тоже недолюбливает жениха Яньли, но не может выражать это так же открыто, как Вэй Усянь. — Иначе первым пришел бы он.             — Среди зрителей была шицзе, я не мог проиграть! Она бы расстроилась.             — Ты уверен, что проигрыш Цзысюаня ее порадовал?             — По крайней мере, он ее точно не опечалил.             Цзян Чэн закатывает глаза и получает еще один тычок в бок, потому что эту его манеру Вэй Усянь терпеть не может.             В ангаре шумно и весело, другие гонщики, их техники, помощники и подружки на все лады обсуждают прошедшие гонки. Не то чтобы они были гвоздем сезона, учитывая, что сезон только начался, но в них определилось, кто имеет право принять участие в первом квалификационном заезде, который состоится через два дня.             — Вэй-сюн, Цзян-сюн, как я рад вас видеть! — золотисто-серой птицей к ним подлетает Не Хуайсан. Он сияет улыбкой и выглядит невероятно довольным жизнью. Скорее всего, так и есть. — Я так жалею, что пропустил финал! Увы, задание ордена… Пришлось смотреть в записи. Это нечто феерическое! Вэй-сюн, ты неподражаем! Тот момент, когда ты обошел наследника Цзинь… о, я хочу пересматривать это тысячу раз! Мне казалось, у твоего си-байка выросли крылья, честное слово!             — Ну, до этого было недалеко, — улыбается Вэй Усянь. — Хотя, по правде говоря, заезд был несложным, и…             — Неделя. Прошла уже неделя, сколько можно это обсуждать, — обрывает его Цзян Чэн. — Может, лучше поговорить о том, что нам предстоит дальше?             Не Хуайсан жестом фокусника извлекает откуда-то изящный веер и раскрывает его. Тонкие деревянные планки расписаны летящими перьями, похожими на хлопья снега.             — Цзян-сюн, — говорит Не Хуайсан очень серьезно. Темно-золотистые глаза поблескивают над краем веера. — Цзян-сюн, иногда ты точь-в-точь как мой брат.             Надо очень хорошо знать младшего Не, чтобы понимать всю ценность подобного комплимента. Цзян Чэн знает.             — Ты нам все уши о нем прожужжал, — отвечает он. — Мог бы и познакомить, а то я его видел один раз, и то издалека, на собрании глав орденов в Пристани Лотоса.             И это было, между прочим, два года назад. Не Минцзюэ тогда только занял место главы ордена Цинхэ Не после смерти своего отца, ему было не до того, чтобы общаться с чужими наследниками. Цзян Чэн успел заметить, что Не Минцзюэ в свои двадцать лет выше большинства присутствовавших, а потом все ушли совещаться, а им с Вэй Усянем выпало играть роль учтивых хозяев для тех, кто прибыл с главами кланов. Вэй Усянь еще пытался незаметно спихнуть Цзинь Цзысюаня в пруд, но помешала пришедшая сестра.             — Познакомишься. — Хуайсан определенно улыбается, хотя за веером его лица почти не видно. — Возможно, даже через пару дней.             Через пару…             — Он что, будет на квалификационном заезде? — Вэй Усянь спрашивает прежде, чем Цзян Чэн успевает открыть рот. — В числе участников? Боги, да мне же страшно!             Хуайсан хихикает:             — Ну нет. Он хотел бы, конечно, но… нет. Ну кто пустит на трассу главу великого ордена? У них другие развлечения. Нет, он просто приедет поддержать нашу команду.             В Цинхэ Не почти все — прирожденные гонщики и прирожденные охотники на нечисть. Заклинатели, как по старой традиции все они называют себя. Пять великих орденов существовали еще до того, как были открыты космические пространственные туннели, и, возможно, будут существовать, когда эта планета исчезнет, поглощенная своим гаснущим солнцем. Таков их путь, и, честно говоря, Цзян Чэн плохо представляет себе, что мог бы заниматься чем-то иным. Иногда находится какой-нибудь клан, который решает отказаться от охоты, жить как обычные люди. Такие кланы быстро исчезают. Говорят, сама их кровь восстает против них. Еще говорят, что их карают адепты некоего тайного ордена, созданного в незапамятные времена как раз для этих целей — следить за заклинателями и особенно за отступниками. Цзян Чэн не знает, какая версия ему больше нравится.             Не Хуайсан — исключение из правил, как минимум на первый взгляд. Неженка, ценитель искусства и украшений, а не оружия. Его чаще можно увидеть с веером, чем с традиционной для клана Не саблей. Цзян Чэн не уверен, что вообще когда-либо замечал Хуайсана за тренировками во время их совместной учебы. Зато он лучше всех рисует охранные и атакующие талисманы, чем оправдывает свое присутствие на охотах. К гонкам и си-байкам Хуайсан относится примерно так же: никогда не садится за руль сам, но не упускает случая поприсутствовать на трибунах. А еще всегда знает обо всем, что происходит за пределами трассы. То, какими способами он добывает информацию, — великая тайна, которая наверняка будет похоронена вместе с ним.             — Кстати, о предстоящем. — За долю секунды Хуайсан переходит от игривого настроения к серьезному. — Мне тут птички напели кое-что об участниках первого квалификационного заезда… Так вот: среди них будут оба брата Лань.             Ого! Цзян Чэн и Вэй Усянь дружно присвистывают.             — Нихрена себе! — говорит Вэй Усянь, и в кои веки Цзян Чэн с ним согласен полностью. О братьях Лань они знают больше, чем о некоторых из своих знакомых, и вовсе не только потому, что эти двое — наследники ордена Гусу Лань. Старший из них три года подряд становился победителем Больших гонок, а еще считается одним из самых умелых охотников на нечисть, а младший, как говорят, во всем идет по его стопам.             И теперь они все встретятся на трассе…             — Вот это будет веселье… — В глазах Вэй Усяня, осознавшего перспективы, разгорается огонек предвкушения. — Вот это класс!             Цзян Чэн нимало не сомневался, что он скажет именно это.             Рассказав о важном, Не Хуайсан возвращается к своему обычному тону и делится свежими сплетнями, слухами и новостями. Кто-то с кем-то поругался, кто-то женился, позавчера был прием у главы Цинь — очень неловкая ситуация вышла, в саду нашли труп слуги со следами когтей, так что любование фейерверками плавно перетекло в ночную охоту… оказалось, прямо в озере неподалеку завелся водяной гуль высокого ранга, кто бы мог подумать. К слову, создалось впечатление, что слуги что-то недоговаривают, но это уже дело главы Цинь, он с ними и без подсказки разберется.             Едва слышный писк браслета-комма прерывает болтовню Хуайсана. Он бросает взгляд на запястье — и, торопливо попрощавшись, уносится прочь.             — Куда это ты? — кричит ему вслед Вэй Усянь, но Хуайсан лишь машет рукой и, чудом умудрившись не врезаться в кого-то из техников, исчезает за воротами ангара. — Ну вот… Цзян Чэн, как думаешь, откуда он знает про участие Ланей?             Цзян Чэн пожимает плечами. Хуайсан умеет хранить тайны, что бы про него ни говорили, в том числе и свои собственные. Вытянуть из него правду, которую он не хочет выдавать, не удалось еще ни разу, а играть в «попробуй угадай» Цзян Чэн не любит.             В конце концов, если однажды выяснится, что информацию Не Хуайсану и вправду приносят дрессированные птицы, в этом не будет ничего удивительного. Совсем.             В «Ангаре 12», как его все называют, можно не заметить, как пройдет ночь, но Цзян Чэн и Вэй Усянь уходят оттуда в самый темный час. Не только они, конечно: еще несколько молодых адептов их ордена, обменявшись многозначительными взглядами, скрылись раньше. Им нужно добраться до южной окраины города, оттуда они отправятся на охоту.             — Говорят, — Вэй Усянь выравнивает свой си-байк так, чтобы ехать совсем рядом с Цзян Чэном, — раньше духовное оружие не меняло внешний вид, и заклинатели летали на мечах. Прямо вставали на лезвие и летели. Вот весело было, а?             У Цзян Чэна нет проблем с фантазией, так что он может вообразить. И правда, впечатляющее должно было быть зрелище. И ощущения наверняка незабываемые… В старинных свитках кое-где сохранились рисунки с пояснениями, но одно дело рисунки, а другое — увидеть подобное своими глазами, вживую. А испытать…             Саньду явно чувствует его мысли, потому что руль на миг становится холодным, как сталь. Ему не нравится эта идея.             — Просто заклинатели прошлого не имели представления о си-байках, — говорит Цзян Чэн. — А мы к ним привыкли. Духи оружия принимают тот вид, который устраивает и их, и нас.             И это одна из причин, по которым обучение заклинателей начинается с детства. Духовное оружие они получают в четырнадцать-пятнадцать лет, к этому времени они должны уметь справиться с ним. Духи независимы и своенравны, так что требуется немало сил и терпения, чтобы найти с ними общий язык. Но в конечном счете каждый обретает именно то оружие, которое больше всего ему подходит.             Цзян Чэну семнадцать, и о том, как он и Саньду приноравливались друг к другу, он мог бы написать целую книгу, хотя в этом нет смысла: духовное оружие не любит менять хозяев.             — Так и есть, — соглашается Вэй Усянь. Они поворачивают направо синхронно — будто у них с Цзян Чэном одно тело на двоих и один разум. — Наверное, если бы Суйбянь был мечом постоянно, это было бы скучно. А вот если бы можно было участвовать на нем в гонках…             — Даже не думай.             Цзян Чэн и сам старается об этом не думать. Они оба знают, почему заклинатели гоняются на обычных си-байках, а не на своем духовном оружии, и почему духовное оружие не допускается на трассу ни в каком виде. Родители Цзян Чэна, как и родители Вэй Усяня, были в числе участников той гонки, которая стала причиной Запрета. Отец до сих пор чуть заметно меняется в лице, когда вспоминает о ней.             Никто не хочет, чтобы подобное повторилось.             — Ты прав, — отзывается Вэй Усянь после молчания такого долгого, что это вызывает подозрения. — С другой стороны — двадцать лет прошло, можно бы рискнуть.             Мечтательность в его голосе почти осязаемая. И тут же невольно представляется, как бы это было. Гонщики на разномастных си-байках, гораздо более ярких и быстрых, чем обычные, ощущение энергии, пульсирующей в золотом ядре, знакомого до боли руля под ладонями, ветра в лицо, и…             — Не вздумай ляпнуть что-нибудь в таком духе при моей матери, — говорит Цзян Чэн, внутренне холодея от осознания, что вот эти мысли Саньду одобрил всем своим существом. Если правду говорят о единении заклинателя с оружием, то ломаного медяка не стоит благоразумие наследника Цзян.             И не то чтобы он сам этого не знал. Хуже — что Вэй Усянь тоже знает.             Тот беспечно пожимает плечами, но в следующий миг становится серьезным, потому что они выруливают на площадку, назначенную местом сбора. И, конечно, мать Цзян Чэна, госпожа Юй, уже там и нетерпеливо хмурится.             — Матушка, — приветствует ее Цзян Чэн.             — Госпожа Юй, — одновременно с ним произносит Вэй Усянь.             Она сухо кивает им:             — Хоть кто-то явился вовремя. Ждем еще пять минут и едем.             Цзян Чэн и Вэй Усянь занимают свои места справа и слева от нее. За их спинами — служанки госпожи Юй, похожие друг на друга как две капли воды, Цзиньчжу и Иньчжу. Про них болтают всякое: будто бы это клоны, выращенные в лабораториях Мэйшаня, будто бы это демоны, прирученные госпожой Юй лично, и именно поэтому они ей так преданы, будто бы они питаются сердцами убитых врагов и так далее. На самом деле, конечно, ничто из этого не является правдой.             Остальные участники сегодняшней охоты выныривают из темноты один за другим. Цзян Чэн считает их: трое, четверо, шестеро… а вот та четверка, которая была в «Ангаре 12»… Пятнадцать заклинателей — это немалая команда, их ждет крупная дичь.             — В лесу в ста двадцати ли отсюда объявилась стая свирепых мертвецов. Людей из близлежащих деревень уже предупредили, чтобы не высовывались. До рассвета лес должен быть очищен. За мной.             Госпожа Юй стартует с места, не оборачиваясь и не ожидая вопросов и уточнений, только вспыхивают пурпуром полы ее длинных одежд. Цзян Чэн и Вэй Усянь срываются следом за ней, отстав на долю секунды.             Саньду едва ли не дрожит от предвкушения, по темному металлу бегут лиловые сполохи. Духовное оружие создано для боя и скорости, и он упивается тем и другим не меньше своего хозяина. Хотя боем, наверное, все-таки чуть больше.             Саньду меняет облик и превращается в меч, едва они все останавливаются на лесной опушке. Свет фар больше не разгоняет сумрак, и заклинатели достают из рукавов и карманов фонарики, крепят их кто на лоб, кто на руку.             — Начали! — коротко командует госпожа Юй. И, будто отвечая на ее слова, из-за деревьев раздается рык лютых мертвецов.             Цзян Чэн оглядывается на Вэй Усяня, с которым они неизменно, бой за боем, стоят спиной к спине, и успевает заметить шальной блеск в темно-серых глазах. А потом к ним несутся сразу двое мертвецов, быстрых, как дикие звери, и становится не до того, чтобы смотреть по сторонам и прислушиваться к тому, как восторженно стучит собственное сердце.             Они все живут сражением и скоростью. Так было за тысячи лет до них и будет через тысячу лет после.             Саньду, кажется, поет от счастья. И Цзян Чэну хочется петь вместе с ним.