Феномен несовершенства

      Щёлк.       — Правое плечо чуть вниз.       Щёлк.       — Левое колено. Не забывай про левое колено.       Щёлк.       — Попробуем со спины.       Кэйа лениво разворачивается. Да, Кавеху повезло с ним работать только благодаря международной благотворительной акции, для которой самые известные модели снимаются в национальных нарядах. Да, это редкая и, скорее всего, единственная возможность получить кадр с одним из красивейших юношей современности.       Да, съёмки с ним сплошное мучение.       Вероятно, сейчас кто-то из мондштадтских фотографов точно так же мучается с аль-Хайтамом. С ним нелегко договориться (Кавех уже привык, у него есть свои методы), но в сравнении с Кэйей он сама уступчивость.       Кэйе откровенно скучно, и он даже не пытается это скрыть.       Щёлк.       Полное дерьмо.       — Кэйа, — просит Кавех. — Попробуй хотя бы прикинуться, что тебе интересно.       — Мне интересно на съёмках нижнего белья, — ядовито сообщает Кэйа, не поворачивая головы. Его лопатки в низком вырезе рубашки — сам секс. Весь Кэйа — это секс, и Кавех всё ещё не понимает, почему в акции участвует именно он.       Вероятно, даже если повесить на него сумерскую одежду как на вешалку, фонд захлебнётся пожертвованиями. Но Кавех не хочет, чтобы его самая заметная фотография была… никакой. Это надругательство и над фотографом, и над моделью. Сделать что-то по-настоящему красивое — дело чести.       — И нет, сказки про пожертвования меня совершенно не возбуждают, — продолжает Кэйа и, зевая, устало растрёпывает волосы на виске, чувственно трёт шею, разминает плечи. Ему не нужно прикладывать усилий, чтобы его хотелось облизать в первую же секунду. Он просто такой.       Щёлк.       Сгодится, если договориться всё-таки не удастся.       — Между нами нет никакой искры. — Кэйа продолжает методично уничтожать Кавеха без малейшего сострадания. — Мы не чувствуем друг друга, поэтому ничего не получается. Это не значит, что кто-то из нас плохо старается. Просто не сочетаемся, вот и всё.       За свою карьеру Кавех много что слышал от моделей, но это редкий случай, когда рука сама тянется к свободному штативу. И да, прямо сейчас Кавех готов отправиться в тюрьму, оставив в качестве последней работы (и заодно вещественного доказательства вины) серию фото, где он жестоко убивает самого перспективного и самого невыносимого представителя мондштадтской модной тусовки.       Издеваясь, Кэйа делает несколько наклонов. Кавех отщёлкивает кадры, не глядя в видоискатель, потому что второй рукой закрывает лицо. Эта красивая задница в свободных сумерских штанах и задравшаяся на пояснице белая рубашка — зрелище одновременно возбуждающее и настолько постыдное, что даже не показать никому. Разве что подрочить в одиночестве.       Или продать на чёрном рынке, — мстительно добавляет Кавех про себя.       — Перерыв пять минут.       Может, пяти минут ему хватит, чтобы успокоиться.       Кэйа вынимает ноги из туфель с загнутыми носами, не спеша подходит к Нилу, которая на его фоне кажется крошечной, наклоняется. Конечно, Нилу всегда милашка, но Кэйа однозначно её фаворит. Она щебечет с ним втрое больше, чем с любой другой моделью, даже чем с Тигнари (подумать только!), и мерзавец ей улыбается.       Одержимый желанием хорошенько ему врезать, Кавех нервно пытается открыть очередную бутылку воды — от раздражения всегда пересыхает во рту, — но пломба на крышке оказывается слишком крепкой.       Даже бутылка сегодня пытается его унизить!       — Помочь?       О нет. Кавех слишком хорошо знает этот голос. Сейчас всё пойдёт по пизде.       — Привет, Дайн. — Его нервам этот визит не на пользу. — Какими судьбами?       — Сам знаешь, судьбе я неподвластен, — хмыкает Дайн и непринуждённо откручивает для него крышку с первого раза, а себе берёт ещё одну бутылку, делает маленький глоток. Может, каэнрийцы все такие невыносимые, ну, что-нибудь специальное вшито прямо в ДНК, потому что Дайн даже не модель — он менеджер по качеству и по совместительству куратор и вдохновитель этого проекта.       И, как назло, у Кавеха нет ни одного кадра, за который не было бы стыдно. Да и сам он, помятый, заёбанный и такой вспотевший, будто пробежал марафон под дождём, жалко смотрится на фоне. Дайн, как всегда, идеально выбрит, одет с иголочки, тёмно-синий костюм сидит неприлично по фигуре, галстук можно выставлять на витрине «лучший виндзорский узел», и на вид паршивцу никогда не дашь его «за сорок».       Никто не в курсе, сколько именно «за сорок».       — Не получается? — участливо спрашивает Дайн, элегантно сняв синие солнечные очки.       Кавех медленно сжимает бутылку в кулаке и заставляет себя остановиться, только когда на пальцы начинает течь.       — С ним нелегко работать.       — Обо мне сплетничаете?       Кавех даже не заметил, когда Кэйа успел подкрасться.       — Да, — без малейшего стеснения кивает Дайн.       Вот она, грёбаная искра, которую Кавех так и не смог высечь. Эти двое за секунду раздевают друг друга глазами и, похоже, остаются очень довольны.       А потом Кэйа нахально забирает у Дайна очки, надевает их и пятится к площадке, под рассеянный тёплый свет.       — Снимай, — сухо говорит Дайн, но Кавех уже и сам жмёт на кнопку как одержимый. Ночью он проклянёт себя и этот день, выбирая лучшее фото из пары тысяч, но оно будет того стоить.       Когда хочет работать, Кэйа загорается изнутри. Его лицо оживает, пластика становится искушающей. Он смотрит почти в кадр — чуть выше, на самом деле, но этот ракурс ему безумно идёт, и, судя по всему, Кавех первый, кто это обнаружил.       Это будет бомба. Сверхновая, мать его.       Ворот белой рубашки будто сам собой падает у Кэйи с плеча, широкий пояс, перетягивающий талию, звенит россыпью крошечных бубенчиков, бисерные браслеты на запястьях оживают: Кэйа весь превращается в бесстыдство, когда делает пару движений из национального сумерского танца. Кавех готов поклясться, что даже Нилу не способна так поддать бёдрами и вильнуть задницей (Нилу, кстати, смотрит с открытым ртом и, судя по лицу, тоже чувствует себя жалкой копией).       Ещё серию Кавех снимает, когда Кэйа перестаёт выделываться и встаёт нормально, кладёт руку на пояс, откидывает волосы на плечо.       — Не хватало очков, — издевательски сообщает он. — Аксессуары задают настроение.       Кавех ещё не душит его только потому, что у него в руках фотоаппарат.       — Сам секс, — усмехается Дайн. — Уверен, твой лучший кадр уже здесь.       Указав на фотоаппарат, он выходит на съёмочную площадку — да почему он, мать его, не модель?! — протягивает руку ладонью вверх, но Кэйа отступает с видом «попробуй, отними». Кавех внутренне сжимается — Дайн в модельной индустрии с тех пор, когда правил съёмочного этикета ещё не существовало, а Кэйа нагрешил как минимум на увесистую оплеуху.       Вопреки страхам Кавеха, Дайн просто снимает очки сам. Медленно, лаская виски подушечками пальцев, чтобы не дёрнуть ни один волос, — и с кривой усмешкой закусывает дужку у Кэйи перед лицом.       Кавех заканчивается прямо в студии: он уверен, таким растерянным Кэйю не видел ещё никто. Растерянным и безумно привлекательным.       Продолжая улыбаться, Дайн надевает очки, слегка встряхивает волосами, чтобы оправа не приминала чёлку. Зрительный контакт не прерывается ни на мгновение. Кавех яростно делает новые и новые кадры, а у него в голове тикает обратный отсчёт до момента, когда эти двое засосутся прямо перед камерой.       — Сними, — хрипло требует Кэйа.       — Что снять? — поддразнивает Дайн.       — Очки. Мы, вообще-то, в студии.       — Разве здесь не от кого ослепнуть?       Теперь Кавеху хочется хорошенько огреть обоих, что за ужасный флирт?!       — Хотя, — продолжает Дайн, видимо, для того, чтобы Кавех умер от стыда, — ты прав, солнцезащитные линзы бессильны.       — Тогда к чему откладывать неизбежное, — Кэйа возвращает свою добычу в одно молниеносное движение и победно вешает на ворот рубашки. Теперь открыта не только грудь, но и живот — совсем немного, но больше и не нужно. Кавех громко щёлкает пальцами, привлекая внимание, и Кэйа разворачивается к нему с яростью атакующей гюрзы.       Этот кадр совершенно точно не годится на обложку журнала, но он — лучший. Тот самый, который Кавеху был так нужен.       Шедевр.       — Как насчёт кофе? — Дайн не любит тратить время впустую. — Дадим Кавеху время отсмотреть кадры.       — Не вижу смысла отказываться. — Кэйа показывает зубы в усмешке; пусть этот говнюк и не в его вкусе, Кавех готов поклясться: за такую улыбку без раздумий бы ему дал. Раза три. Не сходя с места. А потом, возможно, всё-таки штативом по голове. Этот мизантроп Дилюк Рагнвиндр, который его всё время снимает, что, из железа сделан? Или они всё-таки спят?       Так много вопросов и ни одного ответа — эти двое удаляются так непринуждённо, будто в студии и не было никакой съёмочной группы.       Впрочем, и Кавеху не до них. С одержимостью истинного художника он кидается к компьютеру и запихивает в него карту памяти.       Кадры. Ему нужны эти кадры. Сейчас же. Иначе он за себя не отвечает.              ~              Обычно Дайн успевает решить любой вопрос быстрее, чем допьёт чашку американо, но Кэйа так откровенно не хочет его отпускать, что приходится заказать вторую. К чему лгать, Дайна раздевают глазами настолько часто, что он давно перестал замечать. Тело в его индустрии — в первую очередь инструмент. Случались дни, когда Дайн часами ощупывал и рассматривал чужие груди, ягодицы, члены, — а также талии, шеи, носы и стопы, оценивал разрез глаз, походку и улыбку, длину и цвет волос, параметры в сантиметрах и прочее, прочее. Никакого сексуального контекста, только работа. А работы — и вместе с ней наготы — так много, что некоторые его коллеги предпочитают трахаться одетыми.       Разглядывая глянцевые фото на обложках и разворотах, Дайн представлял Кэйю другим. Более закрытым, может, даже отрешённым. Не от мира сего. Или слегка не в себе. Его текучие позы, чуть расфокусированный, плывущий взгляд и разноцветные глаза быстро привлекли внимание, — а вскоре в моду вошли бесцветные линзы, асимметричные стрижки с длинными прядями на затылке, яркие волосы и смуглая кожа с тёплым карамельным оттенком. Модели похожего типажа наводнили агентства, но на волне подражаний Кэйа только стал ещё популярнее. Дайн ставил на то, что он… странный. Неформатный. Всем видом отрицающий шаблонные модельные стандарты, а потому выглядящий для зрителя свежо.       Теперь, сидя с ним лицом к лицу, Дайн понимает, что впервые за долгое время недооценил модель. Сильно недооценил.       — Ещё кофе? — усмехается Кэйа, кусая конец бумажной трубочки. Вместо диетической колы или эспрессо у него в стакане мокачино со взбитыми сливками, а на закуску, по-видимому, планируется Дайн. Это даже льстит.       — Третья чашка за день будет лишней.       — Тогда перекур?       — Я бросил.       — А я нет.       Рассмеявшись, Дайн поднимается и пропускает его вперёд.              Курилка, как всегда, забита до отказа. Кэйа ввинчивается в толпу, втаскивает Дайна за собой, вынимает из рукава пачку. Ему сразу с трёх сторон подсовывают зажигалки; Кэйа, очаровательно улыбаясь, касается сигаретой всех.       Тонкие ментоловые. Дайн сам когда-то такие курил.       — Как насчёт вспомнить прошлое? — Кэйа встряхивает пачку.       Дайн перехватывает его запястье, вытягивает себе сигарету зубами и, игнорируя доброжелателей с зажигалками, прикуривает у Кэйи.       Будь они наедине, игра закончилась бы на этом самом месте: взаимное желание слишком очевидно. Но Кэйа с удовольствием продолжает нагнетать напряжение: отстраняется, закидывает голову, затягиваясь ещё раз и заодно напоминая, какая у него красивая шея.       Взаимный флирт обрывает модель в огромном каркасе для кринолина. Втиснувшись в курилку, она приводит в движение всех посетителей, и Дайна так тесно прижимают к Кэйе, что отстраниться уже невозможно. Хрипловато усмехнувшись, Кэйа закидывает руку с сигаретой ему на плечо, обнимает его за шею, чтобы затянуться, и выдыхает ему в волосы. Дайн в ответ выпускает струю дыма ему в декольте, но Кэйа перехватывает её ртом.       Множество свидетелей теряет для Дайна всякую важность. Он уже горит. И Кэйа тоже это чувствует. Затягиваясь снова, он касается щекой щеки Дайна, как бы случайно, но Дайна так легко не провести — хотя Кэйа и не пытается.       Толпа успокаивается, когда Дайн уже готов сгрести Кэйю за волосы и оттрахать языком в рот. Несколько моделей в объёмных платьях и культурист с дефиле нижнего белья выбираются наружу, освободив без малого половину пространства.       Почти с сожалением Кэйа выпускает Дайна из объятий и сминает окурок в пепельнице.       — Пора возвращаться? Мы и так задержались.       Дайн кивает.       Две затяжки можно не считать за нарушение режима.              Из лифта его пропускает вперёд Кэйа. Тяжёлый взгляд физически ощутимо ложится на задницу — а за ним следует рука. Дайн оборачивается, и Кэйа, будто только того и ждал, толкает его в полутёмную нишу, грязно трётся всем телом, тянет к себе за отвороты пиджака — и, выдержав красивую паузу, озорно целует в щёку.       Дайн не удерживает лицо, так велико разочарование. Довольно улыбаясь, Кэйа делает шаг назад, снимает с воротника очки, закусывает дужку, передразнивая Дайна.       Паршивец. Желание взгреть его почти сравнивается по интенсивности с желанием хорошенько оттрахать.       — Верну за поцелуй, — предлагает Кэйа и, засунув дужку в рот, оттягивает щёку. — Меняемся?       — После свидания.       Кэйа вскидывает брови.       — Свидания? — переспрашивает он разочарованно. — Тухлое держание за руки не для меня. Не собираюсь тратить на это время.       Он разворачивается и решительно направляется к студии. Дайн до последнего не двигается — но Кэйа не оборачивается. Не подаёт вида, что продолжение игры ему вообще интересно.       Вот сучка.       На пороге студии Дайн берёт его за запястье, но Кэйа с неожиданной силой выдёргивает руку и замахивается.       Рефлексы отрабатывают безупречно — Дайн легко уклоняется, швыряет Кэйю к стене, вталкивает колено между его бёдер. Кажется, национальная одежда сумерцев всё-таки предусматривала наличие нижнего белья… впрочем, эти предрассудки действительно ни к чему, тем более когда оба возбуждены.       — Думаешь, ты и здесь на особом положении? — холодновато спрашивает Дайн, двумя пальцами взяв Кэйю за подбородок. — Открою секрет — нет. Помни, что всегда есть кто-то сильнее тебя. Я не позволю с собой играть.       Растерянность и возбуждение на лице Кэйи сменяются изумлением, потом гневом — но насладиться моментом Дайну мешает вежливое:       — Кхм.              ~              — Как ты с ним справляешься? — печально спрашивает Кавех, раскачиваясь верхом на стуле. У него есть сотня неплохих кадров, десяток великолепных, не меньше одного шедевра, за который самого себя не стыдно назвать гением, и ещё тысячи три отборнейшего говна на любой вкус. — Он работает, только когда хочет!       — Так мы и стали работать вместе, — пожимает плечами Дилюк, стараясь не смотреть в сторону аль-Хайтама, которому Нилу заботливо обновляет пудру и подводит глаза. — Со мной он ленится немного меньше.       — А как?.. — Кавех указывает взглядом в сторону аль-Хайтама. Судя по усталому вздоху, все четыре часа съёмок аль-Хайтам методично выедал Дилюку мозг кофейной ложечкой.       — Не хотелось бы впредь работать с ним так плотно, — сдержанно отвечает Дилюк и скрещивает руки на груди. С ним, в отличие от Кэйи, Кавех чувствует душевное родство: во-первых, они оба фотографы, во-вторых, у них есть вкус, в-третьих, они жертвы своих капризных моделей, в-четвёртых, Дилюк при всей своей красоте выглядит так, будто неделю перекати-полем мотался по пустыне. У него синяки под глазами, волосы на затылке забраны в небрежный узел, мятая футболка явно с чужого плеча, а из поясных сумок торчат смотанные провода, батарейки для вспышек, салфетки и прочие вещи, которые постоянно нужны под рукой.       — Удобно, — хвалит Кавех и вместе со стулом двигается поближе, чтобы рассмотреть интересный мультитул, оттягивает пальцем карман. — Что там? Кроме ножа и пилки? Есть отвёртка? Можно потрогать?       Повисает напряжённое молчание. Помешкав, Кавех поднимает голову. Дилюк смотрит на него сверху вниз, поджав губы, и его лицо становится всё краснее. Кавех растерянно моргает, опускает глаза, пытаясь понять, что сделал не так — и только тогда до него доходит, что он почти утыкается Дилюку в пах.       — М-м, — смущённо тянет Кавех, — извини, я…       Дилюк зарывается рукой ему в волосы, прижимает лицом к своему животу. Он такой горячий, что у Кавеха тоже кровь приливает к щекам. С тихим стоном он просовывает руку под поясные сумки, гладит Дилюка по бедру, потом по заднице, тяжело сглатывает, пытаясь сообразить, что будет лучше: предложить перепихнуться в подсобке, в пустой студии наверху или всё-таки позвать домой. Не каждый день можно затащить в постель такого талантливого фотографа, с собственным уникальным видением прекрасного и…       Из коридора доносятся звуки, напоминающие борьбу, потом сдавленный стон, а потом в студию вваливается задыхающийся Кэйа. Сразу за ним врывается Дайн, грубо прижимает к стене и что-то шипит в лицо на своём менеджерском. Всё ещё лаская Кавеха под волосами, Дилюк вместе с ним наблюдает это внезапное шоу, и его брови поднимаются всё выше. Нилу быстро достаёт телефон и наводит камеру, аль-Хайтам со скучающим видом надевает наушники.       Закончив с нотацией, Дайн задирает Кэйе голову, наклоняется к его губам. Нилу панически свайпает по экрану, приближая кадр, аль-Хайтам всё пропускает, занятый выбором трека, а Дилюк выдаёт изумлённое «кхм».       …и за миллиметр до поцелуя Кэйа бьёт Дайна лбом в лоб, а потом отвешивает такую пощёчину, что у него мотается голова.       — Внуков своих поучи, — глухо говорит Кэйа, белый от ярости, отпихивает его с пути, стягивает через голову сумерскую рубаху, стряхивает туфли, вышагивает из штанов и с гордо вздёрнутой головой отправляется в гримёрку нагишом.       «Это карма», — одними губами говорит Нилу Кавеху.       — Моя школа, — с гордостью шепчет Дилюк.       У Дайна дёргается уголок рта и горит щека, по которой Кэйа его приложил. Ему даже требуется пара секунд, чтобы выпрямиться, поправить галстук, небрежно зачесать растрёпанные волосы и последовать за Кэйей с таким видом, будто ровным счётом ничего не случилось.       — Я на минуточку, — говорит Нилу и крадучись пробегает следом с телефоном наготове.       Стиснув Дилюка в объятиях, Кавех утыкается лбом ему в живот.       — Пойдём отсюда, — молит он, — я больше не могу это выносить. Нужно сменить обстановку.       — Пожалуй, — соглашается Дилюк и неохотно убирает руку с его головы. — Проводишь?              ~              Стоя посреди гримёрки, заваленной сумерским реквизитом, Кэйа судорожно натягивает тесную белую футболку. Он не оборачивается, только раздражённо дёргает плечом.       — Проваливай.       Дайн медленно подходит, обнимает его сзади, целует в затылок, накрывает ладонями маленькие соски. Скрипнув зубами, Кэйа подаётся навстречу прикосновениям — но дружелюбия ему это не прибавляет.       — Извини, — шепчет Дайн ему в затылок, — я перегнул.       Кэйа расслабляется. Чуть-чуть. Сколько ему лет? Восемнадцать? Двадцать? Стоило держать это в голове… хоть что-то держать в голове.       — Не хотел тебя обидеть, — продолжает Дайн, медленно лаская его, выцеловывая лопатки под краем футболки. — Ты к такому, наверное, не привык.       — И привыкать не собираюсь. — От тона Кэйи Дайна продирает морозом по коже. — Руки убери.       Он втискивается в джинсы, надевает расшнурованные кеды и, прихватив сумку, удаляется.       Не первая и не последняя странная история в жизни Дайна, но…       …так паршиво ему, кажется, не было ни разу.              ~              — Здесь снимали сериал про Людовика, не помню точно, какого. Реквизит ещё не разобрали. — Кавех включает свет. Дилюк с уважением осматривает бутафорскую лепнину на стенах из гипсокартона, мебель с витыми ножками, подвешенную на цепях люстру и огромную кровать с балдахином. — Как тебе?       — Аль-Хайтама бы здесь поснимать, — задумчиво говорит Дилюк и указывает на балдахин. — Изумрудный ему пойдёт к волосам, а ванильные простыни — к оттенку кожи. Его гамма.       — Правда, — соглашается Кавех. — Может, получится договориться. Ну, знаешь, техники всё равно приедут не раньше чем через неделю, а на съёмки нижнего белья уже целая очередь. Кто-то точно предлагал изумрудные кружева…       Боковым зрением он ловит взгляд Дилюка — тревожный, нетерпеливый, вопросительный.       Они оба забыли, зачем пришли.       — Часто снимаешь обнажённую натуру? — спрашивает Кавех. Дилюк, поморщившись, кивает. — Тогда лучше так.       Кавех щёлкает выключателем, и в полной темноте Дилюк ощупью обнимает его, гладит по щеке, прижимается лбом ко лбу, целует. Они сосутся на пороге как подростки, впервые дорвавшиеся до секса, толкаются носами, потом, глупо хихикая и стараясь не споткнуться о реквизит, доходят до огромного исторического траходрома, заваливаются на него в обнимку. Дилюк расстёгивает ремень с сумками, Кавех стягивает портупею с кармашками для мелочей — достаточно наготы, чтобы ненадолго отвлечься от работы. Они снова целуются, торопливо и мокро, Кавех распускает Дилюку волосы, ворошит мягкие кудри, пропускает через пальцы, и Дилюк так откровенно стонет ему в рот, что кровь вскипает.       — Ты такой красивый, — шепчет Кавех, взяв его лицо в ладони, — хочу тебя пофоткать.       — Нет, я тебя, — строптиво отзывается Дилюк, и они снова смеются. Дилюк ограничивается тем, что расстёгивает штаны, Кавех ещё задирает майку. — В средневековом платье с золотым шитьём… в… в венке из цветов апельсина…       От избытка чувств Кавех начинает дрочить ему так страстно, что Дилюк с громким стоном утыкается ему в шею и почти сразу кончает в ладонь. Тяжело дыша, Кавех нащупывает в своей портупее влажные салфетки. Пока он возится с упаковкой, Дилюк обнимает его, с заинтересованным «хм» гладит по голому животу. Кавех вздрагивает от удовольствия — у него такие горячие руки.       — Можно? — спрашивает Дилюк. Его длинные волосы приятно щекочут кожу, когда он целует низ живота, легонько прикусывает кожу.       — Да, — выдыхает Кавех и засовывает руку ему под футболку, гладит по спине, тискает ягодицу. — А я… м-м-м-м, я бы забрал тебе волосы золотыми шпильками и сфотографировал на берегу ручья… или в заросшем пруду. Знаю пару подходящих, с лотосами. Ты будешь самым красивым озёрным королём на планете…       Дилюк порывисто берёт у него в рот, облизывает головку, зажимает ладонями основание ствола. Вплетая пальцы в мягкие кудри, Кавех тает в горячих ласках — и наконец может хоть ненадолго забыть об отполированных до блеска моделях.       Здесь, в спасительной темноте, всем позволено выглядеть несовершенными.