Уроборос и пепламба

Осень, 1944 год       Коридоры Хогвартса пустуют. Воцарившийся полумрак прячет под собой добрую часть древнего замка. Спящего замка.       Даже сквозняк, безустанно гуляющий в любое время суток, в любое время года и в любую погоду — и тот стих.       Тому Реддлу нравятся ночные дежурства. Мягкой поступью он неспешно обхаживает свои владения и с царственным видом и вскинутой головой осматривает всё вокруг. В тишине и покое, когда поблизости нет ни одного постороннего студента, легко поверить, что весь замок принадлежит одному лишь Тому: от самых глубин мрачных слизеринских подземелий и вплоть до шпиля Астрономической башни — всё это его владения. И предметы искусства и вооружения, коими переполнен весь Хогвартс, и сверкающие в ночи рыцарские доспехи, и гобеленовые панно, и щиты с гербами на каменных стенах — лишь роскошные убранства его дорогого сердцу дома. Его дома.       И Том Реддл предпочитает, когда ничто и никто не прерывает его сладких грёз о единоличном владении таинственным замком. Но, к сожалению, так случается не всегда.       Рано или поздно на его пути попадаются нарушители. А если не они сами, то следы их преступлений точно. Будь то затопленный туалет, взорванная в коридоре навозная бомба, вышедшее из-под контроля заклинание, превратившее какой-нибудь кабинет в большую песочницу, или невиданная тварь класса «ХХ» или выше… Впрочем, с отчислением дубины-Хагрида никаких запретных зверушек в стенах школы больше не обнаруживается… Оно и к лучшему.       Да, Том всё и всегда делает к лучшему. Другое дело, что не все и не всегда принимают и признают его решения за верные. Но разве следует прислушиваться к невеждам и глупцам? Том знает, что поступает правильно. Этого хватает для того, чтобы в любых ситуациях оставаться с трезвым холодным умом.       Вот и сейчас, когда Том видит не до конца прикрытую дверь в женский туалет — тот самый, где по нелепой случайности отошла в мир иной плакса Миртл, — а затем слышит донёсшееся оттуда эхо, с полным спокойствием отправляется проверять, в чём дело. Бесшумно скользит за дверь и замирает.       Мерно отстукивающий звук разбивающихся о кафель капель заглушают чужие вздохи, стоны и… шлепки.       Том мгновенно подбирается, вытягивается всем телом и обращается в слух. Что-то внутри него заметно оживает. Затуманенный скопившейся за день усталостью разум выныривает из тёплого болотца неги, в которое его погрузил недавний пересчёт школьных убранств. И прежде чем Том что-либо осознаёт, он, точно сомнамбула, идёт дальше.       Звуки доносятся из кабинки в самом углу. Том облизывает пересохшие губы и подходит ближе. Дверь в неё не заперта, но всё-таки прикрыта… Он ничего не видит…       А шлепки тем делом становятся всё чаще и громче. Женские стоны заглушают мужские хрипы. Шуршание одежды, влажные, даже мокрые причмокивания, терпкий воздух, которым наполнено пространство вокруг, оставят сомнения в происходящем разве что у имбецила. Или первокурсника. Ни тем, ни другим Том не является.       Всё, в сущности, прояснилось уже в тот момент, когда он сюда вошёл.       Но почему же он стоит как загипнотизированный перед кабинкой и ничего не делает?.. Нет, Том не боится… Ему не впервой отрывать забывшуюся парочку друг от друга и отправлять в гостиные с унизительным штрафом. Но прежде ему везло — или не везло? — находить их целующимися или уже одевающимися. И никто ещё на его памяти не делал это при нём в самой школе. В приюте — да, возможно. Ему вообще приходилось видеть всякое…       Как-то раз, когда Тому не было и десяти, он застал эту плутовку, Риту Хэйс, голышом — она не до конца прикрыла дверь, а ведь точно знала, что комната Тома находилась прямо над её. И знала, что он в обязательном порядке пройдёт мимо по коридору. Разве это не было откровенным признанием в её потаённых и неблагопристойных девчачьих желаниях? И разве мог он эти желания проигнорировать?..       После того случая Том ещё несколько раз наведывался к двери Риты, но та была заперта. Правда, на следующий день замок совершенно удивительным образом сломался сам по себе… Чинить его, разумеется, никто не стал. А между тем коварный и из ниоткуда бравшийся в коридоре сквозняк неизменно приоткрывал ту злосчастную дверь… Тогда Том уверовал, что это было знаком свыше. И однажды, может, годом позже, когда грудь Риты неожиданно быстро выросла за лето, к ней под покровом тёмной ночи прокрался Эрик Уолли…       Том бесшумно подошёл к комнате и обнаружил, что дверь уже была приоткрыта. Совсем небольшая щель. Но достаточная, чтобы он просунул нос.       Увиденное его поразило. Не только потому, что грудь Риты стала такой внушительной, но и потому, что ни с чем подобным он прежде не сталкивался. Том до сих пор, казалось, помнил жар, охвативший его с головой. Помнил, как быстро билось его сердце, как пот выступил на спине и под мышками. И помнил, как тихо плакала Рита, а Эрик, этот долговязый прыщавый урод, что-то ей нашёптывал и целовал в висок.       Поистине удивительное зрелище.       Тому и после доводилось видеть всякое… И голую красавицу Марту в душевых… и её возлюбленного, тайно проникающего во двор, где они затем часами обжимались в тени старого раскидистого каштана… И то, в какие наряды облачались некоторые приютские девчонки, когда шли в захудалые районы торговать собой… И то, как их прямо в грязных, полных строительного мусора переулках брали пузатые мужики… И то, как в паре кварталов от Вула, Денниса Бишопа опустил сынок диакона со своими дружками… И это не говоря уже о многочисленных драках, избиениях и даже о кое чём более серьёзном…       Но, Мордред свидетель, он ни за что не смог бы забыть тот вечер, когда Эрик Уолли лишил девственности эту потаскуху Риту Хэйс!       Том ни капли Эрику не завидовал. Том, вообще-то, ненавидел рыжих. Все они поголовно были нелепы и уродливы. А Рита даже и рыжей толком не была — лишь на солнце её то ли русые, то ли каштановые волосы отливали краснотой. Но вот ржавые веснушки, так сильно напоминавшие Тому разбрызганную грязь, навсегда закрепили за ней неоригинальное прозвище, которым и крестили всех рыжих.       Так что Рита Хэйс совсем не нравилась Тому.       Однако эти воспоминания, вихрем взвившиеся в голове, не дают сейчас Тому и шага ступить. Он почему-то уверен, что, если толкнёт дверь в кабинку, то там непременно окажется эта корова — да, Рита была полной, когда Том видел её в последний раз, — и её обязательно будет сношать прыщавый урод Уолли.       И отчего-то от этих мыслей во рту мгновенно пересыхает. Да и в глотке тоже. Чудится, если вздохнуть чуть глубже, с губ сорвётся протяжный хрип. И Том совсем перестаёт дышать. Только стоит перед кабинкой и невольно гипнотизирует деревянную дверь.       — Быстрее! — Из оцепенения, продлившегося невесть сколько, выводит смутно знакомый женский голос.       Том моргает. Встряхивает головой, чтобы снять наваждение.       — Ещё! — требовательно повторяет она, а рваный темп закономерно ускоряется.       Эта наглая, бесстыдная интонация вконец приводит Тома в чувства. И он, искренне надеясь, что прервёт их в самый неподходящий момент, делает отточенное движение белоснежной палочкой. Дверь распахивается и с грохотом ударяется о следующую. Взору Тома предстают два полуобнажённых, прижатых друг к другу тела.       — Др-раконье дер-рьмо! — от неожиданности вскрикивает заика и отскакивает к противоположной от девушки стене кабинки. — Какого др-раккла!       Тому требуется меньше секунды, чтобы опознать хитрую морду рыжей развратницы. Да, в её лице мелькает удивление. Но ни испуга, ни смущения эта особа определённо не испытывает — так и стоит с откляченным кверху задом и упёртыми в стену руками.       — Какими судьбами, Реддл? — Она всё ещё тяжело дышит, но тон её голоса до того наглый, игривый и в то же время пренебрежительный, что кто угодно почувствовал бы себя неловко.       Кто угодно, но не Том.       — Видит Кронос, коварные Мойры привели меня в эту обитель разврата, — Том скрещивает руки с зажатой в них палочкой за спиной. — А коли так, то, должно быть, всё это неспроста, не находишь? — как бы между прочим интересуется он и для убедительности вскидывает брови.       — Неужто по мою душу явилась сама Немезида? — тянет бесстыдница и отлипает, наконец, от стены. Юбка немного сползает вниз и прикрывает причинное место. Зато рубашка распахнута, а кружевной бюстгальтер неряшливо болтается под грудью.       — Скорее, Фемида, — непринуждённо пожимает плечами Том. — Немезидой выступит профессор Слагхорн, полагаю. А может, сразу директор Диппет?.. — Он боковым зрением замечает, что заика уже спрятал член в штаны, а теперь нагнулся за сброшенной на пол мантией с синими лацканами. — Тебя, Дэвис, это тоже касается. Твой декан будет поставлен в известность.       Упомянутый вытягивается во весь рост и немного растерянно смотрит сперва на девчонку, а затем и на Тома.       — Мне плевать, — вдруг фыркает Дэвис, отчего-то набравшийся смелости. — Делай что хочешь. Но я бы на твоём месте не надеялся, Р-Реддл, что меня исключат из-за каких-то потр-рахушек.       Том предупреждающе сужает глаза.       — Неужели? — обманчиво мягко спрашивает он и приближается к нему на один шаг. — Стало быть, ничего не сделается, если вдобавок ко всему я покажу им случайно найденное мною письмо ныне покойной бедняжки мисс Уоррен? Она там красочно описывала, как ей проходу не давал некто с такой же фамилией. Может, это твой родственник, Микки? Сумеешь его опознать, если того потребует Аврорат?       Майкл Дэвис тушуется. Взгляд, пусть и на доли секунды, бегает из угла в угол, а плечи едва заметно опускаются. Но Тому хватает и этих деталей, чтобы разыгрался аппетит.        — А я слышал, что этой бедняжкой дело не ограничилось, — продолжает Том самым будничным тоном. — Как там поживает Лиззи Гибсон? Кажется, она перевелась на домашнее обучение? Я всё думал навестить её, когда буду проездом в Йоркшире, и поинтересоваться, как же так получилось, что после зимних каникул, проведённых в школе, в которой, кстати, остался и ты, она…       — Хватит, — уже совсем несмело перебивает его Майкл. — Я не знаю, о чём ты говор-ришь, Р-Реддл.       Том понимающе улыбается.       — Ну, разумеется, — совершенно ласково соглашается он. — Я, наверное, тебя с кем-то спутал, Микки. Ты не переживай, иди, — Том любезно указывает рукой в сторону выхода. — Если я вдруг точно вспомню, кто именно за всеми этими зверствами стоял, то непременно тебя отыщу. Вместе мы найдём негодяя. Верно?       Майкл нервно сглатывает и явно хочет отступить назад. Но Том, намертво вцепившись в него бурявящим взглядом, лишает его возможности так просто уйти от ответа. И Майкл совершенно теряется.       — Д-да, конечно, да, — выпаливает он, пятясь к двери. — До скор-рого, — он небрежно машет девчонке и спешит прочь из туалета.       Том, проследив за его уходом, поворачивается к своей заложнице.       Она молча смотрит вслед бросившему её горе-любовнику и не выказывает никаких эмоций.       — Лилит Пруэтт… — словно пробуя звучание на вкус, по слогам выговаривает Том.       — Польщена, что ты меня помнишь, — разнузданно улыбается она.       Лилит не торопится оправлять задравшуюся юбку. Рубашка, как и прежде, расстёгнута. Том видит её большую грудь, усыпанную множеством красных — под цвет её мерзкой ярко-красной помады — следов. К утру они посинеют. И не сойдут ещё с неделю, если она не позаботится об их исчезновении и не смажет экстрактом бадьяна. А она наверняка не позаботится. Слишком это мелочно для персоны таких масштабов — думать о том, кто и как воспримет её похождения.       — Собираешься объясняться? Или стоит сразу отвести тебя к Слагхорну? — всё так же безмятежно интересуется Том, не удосужившись указать девице на её непотребный облик.       Разве он дурак, чтобы смущаться или строить из себя недотрогу? Вовсе нет. Поэтому Том беззастенчиво глядит и на её лицо, и на грудь, и даже на оголённые светлые бёдра. С высоты своего роста ему всё прекрасно видно.       Лилит облизывает и без того влажные, поблёскивающие от наверняка чужой слюны губы, а затем растягивает свой большой рот в улыбке. Помада её слегка смазана, отчего эта улыбка кажется Тому ещё шире.       — Если только за ручку, — тянет она с невозможно хитрым лицом. Зелёные глаза блестят, затем сужаются, а в уголках залегают мелкие морщинки.       Том намеренно поджимает губы.       — После Микки-то? — пренебрежительно уточняет он. — Знаешь, ты не особо-то избирательна, Пруэтт.       — Неужто? — хмыкает Лилит и с проскальзывающей в движениях ленцой принимается оправлять юбку — грудь по-прежнему остаётся на виду. — А если бы это был не Микки? Кто тебе нравится, Реддл? Может, Лестрейндж? Розье? Или Эйвери? После них ты бы стал меня… трогать? — Она смотрит на него снизу вверх — столь пронзительно и вкрадчиво, будто хорошо прирученный зверёк. Но Том слишком долго её знает, чтобы в такое поверить. Во всех её словах и неслучайных жестах таится лишь циничная насмешка.       Том брезгливо морщит нос       — Если бы ты хотела, чтобы тебя трогал я, тебе бы пришлось начать жизнь сначала.       Лилит выразительно моргает, прежде чем коротко расхохотаться. Её скрипучий, слишком громкий смех неприятно ударяет по ушам. И Том на этот раз кривится вполне искренне.       — Ой, ну и врунишка же ты, Реддл!       Том вопросительно вскидывает брови. А Лилит, тряхнув головой и откинув свою огненно-рыжую гриву назад, апатично принимается теперь и за рубашку с бюстгальтером.       — Я знала, что кто-то вошёл, — беззаботно объясняет она, ни капли не смущаясь. — Не ожидала, правда, что это будешь ты, господин уважаемый староста. Но, Мерлина ради, почему же ты нас прервал не сразу? — Лилит то и дело хихикает между слов, точно напилась вдрызг. — Ни за что не поверю, что растерялся!       Тома стремительно начинает охватывать раздражение. Но, не меняя тона голоса, он так же спокойно продолжает:       — Почему же? Ты до того испорчена, что судишь всех по своим меркам. А я, между прочим, был так шокирован подобным бесстыдством, что от нахлынувшего ужаса не мог и пошевелиться, — с губ срывается смиренный вздох. — Но я тебя не виню… Сейчас такие времена, что весь мир погружается в хаос и медленно, но верно разлагается… Разве можно требовать и ожидать нравственности от столь падких и слабых существ, как женщины? — грустно заканчивает он и одаривает Лилит, как он надеется, сочувствующим взглядом.       Дура хохочет ещё пуще и не умолкает с минуту. Всё это время Том вынужден слушать её неприятный, лающий смех. На фоне этой дикарки даже Хагрид сойдёт за благовоспитанную леди.       — Что за скоморох! — фыркает она, еле дыша. А затем вдруг выпрямляется и серьёзнеет. — Ты Реддл, дуришь не только всех вокруг, но и себя тоже. А я видела, как ты всё это время на меня смотрел, — она тянется к его ширинке, однако Том мгновенно перехватывает её за запястье и с силой его сжимает. Лилит колюче улыбается. — Мы ведь оба знаем, что у тебя стоит.       Том стискивает её запястье до дрожи в руке. Однако Лилит не морщится, а лишь внимательнее за ним следит. Большие зелёные глаза сочатся лукавством. Вздёрнутый маленький нос придаёт этой деревенщине ещё более задиристый вид. Том отчаянно хочет до боли сдавить её щёки, но когда тянется рукой к её лицу, Лилит юрко выскальзывает из его хватки, подбирает свою мантию и легкомысленно направляется в сторону выхода.       — Сообщи мне, когда надо будет подойти к нашему любимому Слагги, — фамильярно говорит она, уже стоя в дверях. — А если эта сладостная участь меня минует, то можешь чиркнуть о времени и месте отработки. Обещаю, что буду послушной девочкой! — Лилит подмигивает и выходит.       Запустив пальцы в волосы, Том с силой оттягивает их к затылку. Прикрывает веки, чтобы успокоиться, и не двигается ещё минут пять. Перед глазами слишком подробно и детально пестреет недавно увиденная сцена… и лисья морда этой мерзавки!..       Том наклоняет голову и смотрит на свою ладонь. На ней до сих пор дразняще ощущается отпечаток от прикосновения к горячей, влажной девичьей коже. Том подносит руку к лицу и глубоко втягивает носом воздух.       Вопреки досаждающему, едкому жжению, он ничего не чувствует…