Уроборос и пепламба

      Лилит Пруэтт. Ли-лит Пру-этт. Лилит. Пруэтт.       Лилит.       Выговаривать её имя — сплошная мука. Оно не ложится на язык, оно не укладывается в уме, оно не нравится. Необъяснимо, беспричинно, но не нравится. Приятнее держать на языке глизня, приятнее жевать кишащий флоббер-червями клубок, чем хоть раз окликнуть эту несносную девчонку.       Она раздражает.       Само её существование — угроза для сохранения миропорядка, и это, пожалуй, то, что Том не готов ей простить.       А прощает он ей много, пускай совсем этого не хочет.       Лживая, грубая, неотёсанная, взбалмошная и невероятно, просто до одури наглая — вот какая Лилит Пруэтт. Но самая её удивительная черта в том, что она совершенно этого не скрывает.       Лилит всегда говорит всем всё в лицо. Не боится по нему получить и не боится дать сдачи. Сколько раз её выпроваживали с уроков, сколько раз на неё жаловались в Попечительский совет и сколько раз выгоняли из дома? Том и предположить не решается.       Порой ему кажется, что Лилит живёт всем назло. И делает абсолютно всё тоже всем назло. Но одновременно умудряется получать от этого колоссальное удовольствие — оно всегда читается на её нахальном лице. Даже когда она не смеётся и не улыбается, пляшущие чёртики в зелёных глазах неизменно выдают в ней настоящую дьяволицу.       И что страшнее — Лилит совсем не надо притворяться. В отличие от самого Тома. Он раз за разом сдерживается и лишь изредка позволяет себе свободу быть собой в кругу наиболее близких друзей. Но и тогда Том всегда на страже… Всегда бдителен… Всегда собран… Всегда непогрешимый, образцово вежливый и рассудительный. Немного язвительный, остроумный, но не грубый. И не громкий, и не резкий, и не равнодушный. Он участливый, отзывчивый, услужливый. А ещё безукоризненно аккуратный и красивый.       Том идеальный.       И так считает не один он. Об этом говорят многие: пишут в записках, шепчутся в коридорах и в Большом зале, признаются под покровом ночи тет-а-тет.       Да, они понятия не имеют о другой его стороне. Оно и неудивительно — настолько хорошо её скрывает Том. Но ведь и его мастерство прятать свою истинную сущность идеально само по себе…       Том всегда этим умением гордился.       Пока не стал замечать, что кое-кто вообще такими вещами не заботится.       Том смотрел на Лилит и преисполнялся презрением, злостью и отчаянием.       Почему он, как дурак, обязан стелиться и ограничиваться во всём, в то время как она пляшет на чужих нервах и терпении и ни в чём себе не отказывает?       Справедливость Тома никогда не волновала. Но затем взаправду начала.       У Лилит Пруэтт уважаемая семья. Уважаемая в Магическом мире, но не на Слизерине. Пруэтты — предатели крови. Об этом знают все. Знают и они сами, включая саму Лилит.       Но разве Лилит волнует, что половина факультета её презирает? А другая половина из солидарности с первой вежливо обходит её стороной?       Вовсе нет.       Лилит не волнует и то, что репутация её семьи заметно ухудшилась после её проделок в школе. Кажется, и сами Пруэтты не любят Лилит (за одно то, что она попала на Слизерин). Что, впрочем, неудивительно — Том вообще не представлял, как эту особу можно полюбить.       Как в принципе можно кого-то любить?       Есть симпатия, есть антипатия. Первая у Тома возникает к тем, кто его слушается и имеет какой-никакой талант или возможности. Вторая возникает ко всем прочим: невеждам, болванам, хвастунам, гордецам, трусам, глупцам, лжецам, подлизам; к тем, кто его не уважает, не ублажает, не преклоняется, не замечает, не признаёт ума; кто смеет ставить себя выше его, кто не стремится снискать его расположение, кто словом, жестом, делом или взглядом как-либо пытается его ущемить.       Лилит точно не входит в число первых. Но с выдающейся ловкостью за все годы их печального знакомства сумела собрать почти что все пункты его антипатий.       Можно сказать, Том её заслуженно ненавидит.       А Лилит по-прежнему всё равно.       — Составишь мне компанию? — спрашивает она, когда Том приводит её в Зал наград на назначенную ей отработку.       — Боюсь, мои дела важнее и интереснее, чем чахнуть в твоём обществе.       — Полноте, — отмахивается она. — Я за это не осужу. Знаю ведь, что нравлюсь тебе.       Том одаривает её снисходительно-пренебрежительным взглядом и решает промолчать. Ему покамест необходимо оставаться — или хотя бы казаться — галантным. Любая другая девчонка непременно бы поняла свой просчёт и залилась бы румянцем от смущения, но Лилит так не сделает. Бесстыдства в ней больше, чем самолюбия — в Томе.       — Всё ещё играешь, — говорит она и подходит с тряпкой к одному из кубков. — А ты ведь не сказал Слагги, за чем именно ты нас с Микки застал, верно?       — Ты позоришь не только себя, Пруэтт, но и весь факультет, — язвительно замечает Том. — Я не хотел разбивать профессору Слагхорну сердце твоим отвратительным поступком. А ведь он один из немногих, кто относится к тебе сносно. Разве правильно подрывать его доверие?       Лилит совсем не меняется в лице. Она ставит кубок на постамент и принимается протирать его изнутри.       — Какой ты, оказывается, моралист, — певуче произносит она и тихо смеётся себе под нос. — Я бы, наверное, даже поверила в твоё благородство и искренность, если бы знала тебя меньше пяти минут.       Том скрещивает руки на груди и опирается плечом на стенку шкафа. Он пристально наблюдает за Лилит, пальцы которой ловко и легко скользят по резным поверхностям кубка.       — Ты просто переносишь на меня собственный опыт, — говорит он, цепким взглядом прослеживая каждое её движение. — Видишь то, что хочешь.       — Если бы я видела именно то, что хочу, то ты бы не притворялся, Реддл.       — О чём ты говоришь?       — О твоей манере пускать всем пыль в глаза, — насмешливо объясняет она. — Мне правда иногда кажется, что только слепой не увидит твоё нутро. Но затем я оглядываюсь вокруг и вспоминаю, что никто не видит.       — Ах, понимаю, — сокрушённо кивает Том. — Ты одна такая единственная, кто сумел меня разгадать, — он непроизвольно расплывается в улыбке. — Знала бы ты, как часто мне об этом говорят. И как любят приписывать моей личности всякие небылицы. Я, дескать, глубоко ранен внутри, а потому так закрыт и неприступен, чтобы ни одна девица не смогла добраться до моего оледенелого сердца и затем разбить его вдребезги. Каждая мнит себя особенной и неповторимой, — в голосе Тома проявляется нескрываемое презрение вкупе с насмешкой. — И каждая думает, что, если вытворит при мне неведомую глупость, если как-то привлечёт к себе моё внимание, если будет самой умной, красивой или нарядной или даже самой смелой и дерзкой, как в твоём случае, то я непременно выделю её из всех, влюблюсь и предложу руку и сердце… Признаюсь, были и те, кто смиренно принимали мои доходчивые ответы. Они оказались достаточно учтивы, чтобы оставить меня в покое. Но так много тех, кто воображает о себе невесть что, — Том хмыкает. — И мне не впервой слышать, как какая-нибудь девчонка решает так «оригинально» и «смело» изобличить меня и вывернуть с потрохами мою душу. Каждая думает, что знает меня достаточно хорошо. И каждая надеется своей пламенной речью как-либо меня вразумить и наставить на истинный путь. Но я, право, не ждал, что в их числе окажешься и ты, Пруэтт.       Лилит поворачивается и пару секунд молча и с интересом изучает его лицо. Том позволяет ей это делать. И вдобавок не моргает, чтобы никакой перемены в ней не упустить.       — Я рада, если сумела тебя удивить, — она говорит по-прежнему невозмутимо. — И ты, наверное, умудрился не сказать откровенной глупости… Я тоже девчонка, даже если и кажусь тебе какой-то неправильной или дурной. Но я вот сомневаюсь, что таковой кажусь. Ведь ты и сам не то чтобы не святоша, но и не человек вовсе. Таких пустых глаз, как у тебя, я ещё ни у кого не встречала.       — Ты теперь решила идти по иному пути? — на милейший манер улыбается Том. — Чтобы выделиться средь толпы, начнёшь утверждать, что я какой-то плохой? Да, это чуть оригинальнее того, что мне приходилось слышать прежде, — он с чувством цокает языком и наклоняет голову к плечу. — Про раненую, но глубоко внутри добрую душу мне уже поведали. Про то, что меня просто не научили любить — тоже. А вот то, что я на самом деле пустой и плохой, слышу впервые.       — Почему же по иному? Я и до этого говорила, что тебе нравится то, что ты демонстративно осуждаешь. И постоянно всем врёшь. Не только профессорам и наивным дурочкам, но и своим дружкам, и даже себе.       — Ах, — Том театрально закатывает глаза и коротко смеётся, — ну вот, ты меня съела, пережевала и выплюнула! Всё, как я и говорил. Что ты ещё расскажешь? Мне та-ак любопытно.       Лилит улыбается.       — Скажу, что от тебя за версту несёт чем-то проклятым. Ты — сбой самой природы. Таких, как ты, не должно существовать. Но то, что ты существуешь, и вправду делает тебя особенным.       Он неторопливо выпрямляется и вскидывает брови. Непослушный локон назойливо лезет в глаза, но Том это игнорирует.       — Твой способ привлечения внимания весьма специфичен, Пруэтт. Определись, чего ты хочешь: оскорбить или сделать комплимент.       — А я ничего такого не хочу, Реддл, — она непринуждённо пожимает плечами и снова берётся за полировку уже другого кубка. — Я лишь констатирую факт. Причём безоценочно. Я тебя принимаю таким, каким ты сам себя не принимаешь. Хотя видно, как ты этого хочешь.       — Ты настолько наивна или попросту глупа? — не без раздражения спрашивает Том и делает шаг вперёд. — Думаешь, что знаешь меня лучше меня самого, хотя и себя толком не узнала. Прячешься постоянно за своей маской взбалмошной дуры, чтобы от тебя все держались подальше и не поняли, что на деле ты самая трусливая трусиха на свете из всех возможных. И убеждаешь себя в том, что идёшь против системы и что тебя это вовсе не трогает. Но ведь ты с ума сходишь от своего одиночества. Тебя даже семья не принимает — что уж говорить об остальных? Но ты так и до старости будешь делать вид, что тобою это задумано?       Том нетерпеливо вглядывается в её лицо. Ожидает, пока она покраснеет, заплачет или взорвётся. Он всегда бьёт по больному. Должен попасть и сейчас.       — Да, моя семья меня терпеть не может, — так просто соглашается Лилит и продолжает свою работу. — Папочка ждёт, пока я закончу школу, чтобы выставить меня из дома. Матушка и тётушки делают вид, что меня не существует. Маленьким кузенам не разрешают со мной общаться. И я бы, наверное, на их месте тоже не стала разрешать, — она почему-то улыбается себе под нос. — Но ты не прав, Реддл. В отличие от тебя, у меня нет масок. Я и есть взбалмошная дура. Просто я такая сама по себе, понимаешь? Что мне с этим поделать? Враз перестать таковой быть? Я не умею. Да и это невозможно. Или стоит начать притворяться другим человеком? Я не хочу и не смогу. Может, я и рада буду, если меня кто-нибудь когда-нибудь примет такой, какая я есть, но если и нет, я от этого не помру.       — Да, такие, как ты, помирают намного раньше, — презрительно замечает Том, а голос его становится тише. — От какой-нибудь своей идиотской выходки. Наверняка сиганёшь в эпицентр бури на дряхлой метле, сунешься к дракону без противоогненных доспехов или схватишь смертельное проклятье от дешёвой безделушки.       Лилит смеётся, запрокинув голову назад.       — Не удивлюсь, если так оно и случится, — весело заявляет она и протягивает ему тряпку. — Присоединяйся, кстати. Поможешь мне и руки заодно займёшь.       — Нет.       — Как скажешь, — фыркает она и убирает выбившуюся прядь волос за ухо. — А знаешь, я правда хочу этим заниматься.       — Заниматься чем? — изогнув бровь, уточняет Том. — Орудовать тряпками? Я бы не сказал, что у тебя получается. Если выйдешь за того, кто не держит дома эльфов, тебе придётся быть старательней.       — Сомневаюсь, что на мне кто-то захочет жениться, — смеясь, признаётся она. — Но нет, я не об этом. Я собираюсь заняться изучением проклятий.       — Чтобы стать Ликвидатором?       Лилит кивает. Том неожиданно для себя вспоминает, что единственные предметы, которые она стабильно посещает и где демонстрирует успехи — Чары, Нумерология, Древние руны, Заклинания, ЗоТИ и Трансфигурация. Выходит, она не врёт.       — Тогда тебе стоит больше внимания уделять и Зельеварению, — напутственно замечает Том, — и не разочаровывать профессора Слагхорна лишний раз.       — Слагги меня любит. Хотя не всегда это показывает, признаю.       — Откуда такая уверенность?       — А ему всегда нравились сомнительные личности, — она играет бровями, пока неоднозначно смотрит на Тома. — Он совсем не плохой, пускай и тщеславный, и несколько малодушный. А таких всегда тянет к более сильным и тёмным людишкам.       — Ты и себя считаешь сильной и тёмной? — Том скептично ухмыляется.       — Вовсе нет, — она ставит кубок на место и берёт новую награду. — Я, веришь или нет, сама чем-то на Слагги похожа. Меня тоже тянет к чему-то тёмному. Но я достаточно сильная для того, чтобы это в себе признать и не прятать.       По телу отчего-то разливается напряжение. Том вытягивает шею и настораживается.       — Тянет к чему-то тёмному? — тихо переспрашивает он.       Лицо Лилит, и без того расслабленное, становится чуть ли не блаженным.       — Я люблю неправильные вещи, — говорит она и снова улыбается. — Отталкивающие. Мне нравятся чувства, которые они во мне пробуждают. Я смотрю на них и думаю: как такое возможно, что в мире, полном красоты и гармонии, может уживаться что-то столь ужасающее? Это потрясает. Будоражит до кончиков пальцев. И знаешь, уродство проявляется не только внешне… Все эти штучки — проклятые артефакты и предметы, — часто довольно симпатичные с виду. А могут быть даже настоящими сокровищами — бесценными и невероятно редкими. И в то же время могут таить в себе всю скверну этого мира. Чья-то рука мастерски помещает ад в бриллианты маленькой изящной диадемы. Надень её на голову или смей лишь прикоснуться — она сотрёт тебя с лица Земли. Уничтожит твой разум, а может, превратит тело в горстку пепла. Сама при этом так и останется сиять и при свете солнца, и при свете луны.       От её слов все волоски на теле встают дыбом. Том слушает и почти не дышит. Мышцы костенеют, глотка враз пересыхает. Какая-то чертовщина, не иначе, но отчего-то не хочется, чтобы Лилит замолкала.       — Знаешь легенду об «Айн аль-Хуре»? — обращается она к Тому, а он отрицательно качает головой. — Когда-то давно один кладоискатель отправился к берегам Индии. Он был очень беден и надеялся найти какое-нибудь сокровище, чтобы обрести достойную жизнь и счастье. Он долго скитался, пока не наткнулся на храм со статуей местной богини. Её украшал изумруд такой красоты, что кладоискатель сам не понял, как снял его со статуи и сбежал. Он шёл день и ночь, не останавливаясь, и ни на секунду не отрывал взгляда от изумруда. Не замечал ни ветра, ни дождей, ни адского пекла; как не замечал ни своей жажды, ни голода, ни усталости. И даже когда башмаки его истрепались и ноги стёрлись в кровь, он по-прежнему шёл и шёл. А когда не мог больше идти, полз на коленях. Потом ободрал и их. За ним уже долгое время тянулась кровавая полоса, и так продолжалось бы и дальше, но… Волею судьбы забрёл он в чужие владения. Охотничьи собаки учуяли след и привели к нему шикари одного махараджи. Он был честным человеком и об увиденном сообщил своему господину. Махараджи, будучи мудрым правителем, сказал: «Это коварная вещь, которая губит людские души. Я спрячу камень, чтобы больше никто не пострадал». Кладоискателю попытались помочь, хотели вылечить ноги, но стоило ему выпустить изумруд из рук, как вся жизненная сила покинула тело и он рухнул замертво. А изумруд на долгие годы оказался спрятан в сокровищницах мудрого махараджи.       — Продолжай, — повелевает Том, когда Лилит ненадолго замолкает.       Она приподнимает уголок губ, берёт новую награду и возвращается к рассказу:       — Вскоре тот ужасный день был забыт. У махараджи родился долгожданный наследник. Он рос добрым юношей и дарил радость всем вокруг. Но однажды, когда ему исполнилось шестнадцать, увидел он на берегу реки прекрасную девушку и сразу же в неё влюбился. Говорили, что она красивее всех звёзд и цветов во всём мире. Но как бы ювараджа ни ухаживал за ней, как бы ни был он чуток, внимателен и как бы ни одаривал девушку своей любовью, она всё равно оставалась холодна. Её не влекли ни богатства, ни слава. «Зачем мне твоё золото, милый мой ювараджа? — говорила она. — Я так прекрасна, что ничего мне не кажется краше моего лица и ничто не трогает моего сердца». Ювараджа так отчаялся, что слёг от горя в постель. Все пророчили ему скорую гибель, но как-то раз его решил проведать шикари, с которым он был дружен с детства. Он и рассказал юварадже про обезумевшего и погибшего из-за драгоценного камня неизвестного путника. Камень этот был так красив, что противиться его влиянию мог лишь поистине скромный и праведный человек, но шикари был уверен: если изумруд хоть раз сверкнёт при свете солнца, то даже просветлённый будда сойдёт с ума. Юный ювараджа увидел в этом свой шанс. Велел он своим слугам под покровом ночи забрать изумруд из сокровищницы и, взглянув на него один раз, понял, что шикари не врал. Призвал лучших мастеров со всего мира и наказал придумать самый красивый на свете браслет, и обещал наиболее искусному дельцу несметные богатства. Отец долго отговаривал ювараджу, но тот его не слушал. Днями и ночами он в трепетном ожидании кругами обхаживал свой дворец и ни с кем не обмолвился и словом. Только думал о том, как поразит необычным подарком любимую и сыграет с ней пышную свадьбу. Шли дни, недели и месяцы. Мастера возвращались с эскизами, но ни один из предложенных вариантов не был достоин столь красивой драгоценности. Ювараджа почти отчаялся. Но однажды к нему явился умелый араб. Было решено доверить работу ему. Изумруд передали ночью, и долгие семь лун пришлось ждать несчастному юварадже, прежде чем вернулся араб. Браслет получился поистине прекрасным. Со всех четырёх сторон изумруд украшали яркие бирманские рубины, оправленные в платину. Множество мелких бриллиантов, добытых в коллурских копях, придавали ему ещё бóльшее сияние. Работа поистине выдалась искусной. «Вы должны быть осторожны, господин, — предупредил ювараджу араб. — Я так долго был наедине с изумрудом, что он чуть меня не погубил. Боюсь, что принесёт он вам одни несчастья». Вся прислуга зашепталась, встревоженная предсказаниями араба. За эти семь месяцев он высох, словно скелет, и постарел на полвека. Однако ювараджа его не послушал. Высмеял он трусливого араба, но велел по достоинству вознаградить, а сам схватил браслет и побежал к своей любимой. Она, как и всегда, проводила беззаботные дни у берега реки. «Ты выйдешь за меня замуж, если я покажу тебе что-то прекраснее тебя самой?» — спросил ювараджа. «Попробуй меня удивить, и если получится, я навсегда стану твоей», — ответила она. Он велел закрыть глаза, а затем надел браслет ей на руку. Когда его любимая посмотрела на изумруд, из груди её вырвался вздох, а земля ушла из-под ног. Взгляд её отныне был устремлён на один браслет, и ещё долгое время не смела она его отвести. Солнце к тому времени поднялось из-за горизонта. Она вскинула руку и подставила под утренний свет. Изумруд засверкал всевозможными цветами. Настолько он был изумителен, что на его фоне блекла сама природа. «Это самое красивое, что мне когда-либо доводилось видеть!» — прошептала девушка, а из её глаз впервые в жизни полились слёзы. Она не заметила, что и взгляд самого ювараджи отныне был прикован лишь к браслету. Обоих зачаровала эта дьявольская красота. Так продолжалось до тех пор, пока ювараджа не захотел прикоснуться к украшению. «Что ты делаешь! — вскричала его любимая, пряча руку за спину. — Ты подарил его мне!» Стоило изумруду скрыться, как взор ювараджи заволокла тьма. «Я подарил его тебе, а ты обещала за это стать моей!» — сказал он, а после достал из ножен клинок и вонзил в сердце своей возлюбленной. И тотчас же попытался снять браслет, но ему никак этого не удавалось. Отнёс ювараджа бездыханное тело невесты во дворец, положил на свою постель и все дни и ночи проводил рядом с ней. Никого он не хотел видеть, и ничто его уже не интересовало. Шли дни, недели, быстро пролетели месяцы и целые годы. Но тело невесты не тлело, а как будто становилось обворожительней. А ювараджа, напротив, казался уже старше и болезненнее своего отца. Слух о проклятом, но прекрасном браслете достиг вскоре людских ушей. И когда старый махараджа умер, а его сын всё так же сидел у ложа возлюбленной, завистники и предатели захватили дворец и убили ювараджу. А стоило им только увидеть прекрасную деву и чудесное сокровище на ней, перебили и друг друга. Остался один воин. Не смог он устоять перед соблазном, овладел он хладной девою, а после вздумал похитить и браслет. Но как бы ни старался, снять его не получалось. Тогда он отрубил несчастной руку. И тотчас же тело красавицы засмердело, прогнило, разбухло, а затем высохло и обратилось в пепел за считанные секунды. И только кисть, на которой покоился браслет, оставалась всё так же нежна и изящна. Воин испугался, схватил сокровище и бежал в Персию.       — Что было дальше? — нетерпеливо спрашивает Том, когда Лилит останавливается.       — Там слухи о зачарованном браслете достигли шаха, и он сам захотел на него посмотреть. А когда увидел изумруд, то сказал: «Воистину, это око прекраснейшей из гурий!». Так изумруд принял название «Айн аль-Хур». А браслет с тех пор стал украшать и руку шаха. Через три дня ко двору явился старый араб. Сказал он шаху: «Милостивый мой господин, я был тем, кто создал этот браслет. Юный принц другой страны не послушался меня, и его постигли несчастье и смерть. Постигнут и тебя, если не спрятать его от людских глаз! Заклинаю, шах, прояви свою мудрость! Избавься от него, пока не стало поздно!» Разгневался шах. Увидел он злой умысел в словах араба и решил, что тот собирается похитить браслет. Велел он араба казнить, но тот перед смертью сказал: «Слабы вы, люди, но, что куда страшнее, невежественны! Так помни ты: настигнет воздаяние не только тебя, но любого простеца, кто по глупости или самолюбию не окажет должного уважения колдовству. Недолог час твой, шах. Помянешь ещё моё слово!» И умер шах ужасной смертью на седьмую неделю после казнённого им. И дальше, к кому бы ни попадал изумруд «Айн аль-Хур», или же «Иблисов браслет», все его владельцы неизбежно погибали или сходили с ума…       — И где он сейчас?!       — Никто не знает, — улыбается Лилит. — Но поговаривают, что он попал в руки одному сербскому магу. Он пытался развеять проклятье, но неизвестно, удалось ему это или нет. Вот уж больше трёхста лет никто не видел ни браслета, ни изумруда…       Том сглатывает вязкую, царапающую горло слюну. По телу раз за разом пробегает табун мурашек, а его самого давно потряхивает от возбуждения.       — Интересно, не правда ли? — замечая его реакцию, говорит Лилит. — Я вот думаю, может, и не было никакого проклятья?       — И люди просто так сходили с ума? — сипло спрашивает он. — Или ты считаешь всё это выдумкой?       — Нет, — качает головой, — не выдумка. Просто вдруг… — Она запинается, а Том впервые видит, что Лилит бросает в жар; щёки её и шея алеют, а сама она замирает на месте. — Вдруг изумруд сам по себе настолько красив, что человек не в состоянии это вынести?! Вдруг попросту не может! — Речь её становится рваной, чересчур эмоциональной, а глаза лихорадочно блестят. — Разве считается проклятым предмет, если он такой по задумке самой природы?.. Есть ли в этом его вина? Или это особое свойство, никак влиянию человека не подвластное?       — Глупости, — кривит губы Том — Просто маглов что угодно сводит с ума. А мы, волшебники, с такими вещами справляемся намного лучше. Не все, конечно, но… — он оглядывает её с головы до пят, — я уверен, что проклятье на изумруд наложили. И не сомневаюсь, что опытный маг смог бы его развеять.       Лилит постепенно приходит в себя и так же пристально, как и он на неё, смотрит на Тома.       — Если проклятье есть, то и я бы смогла, — убеждённо заявляет она. — Но если нет… если он такой изначально, никто и ничто не сможет его суть изменить… И тогда он непременно погубит каждого, кто к нему прикоснётся…       — Опять болтаешь чепуху, — пренебрежительно морщится Том. — Как что-то может быть проклятым изначально? Даже дементоры и прочие твари такие, какие есть, только благодаря стороннему вмешательству и колдовству.       — Дементоры — да, — соглашается Лилит. — Но ведь есть и другие… — она задумчиво прикусывает губу и отводит взгляд в сторону. — Знаешь, что забавно, Реддл? — усмехается она. — Если подумать, ты ведь точно такой же. Красивый, чуть ли не идеальный снаружи, но непременно принесёшь всем одни лишь несчастья. Это твоё врождённое свойство. В тебе изначально ничего нет — и этого никак не исправить.       Зубы скрипят от силы сжатия. Том угрожающе сужает глаза, но Лилит как будто не замечает. В кончиках пальцев неведомо почему нарастает напряжение, и рука так и тянется достать палочку или схватить девку прямо так, за шею или за волосы. Он сам не понимает, что его так злит. Но воздух в зале заметно тяжелеет. Почти электризуется.       — Решила поиграть в провидицу? — шипит Том и делает шаг вперёд.       Лилит дёргается и недоуменно на него смотрит.       — Что ты сказал?..       Том осознаёт, что случайно заговорил на парселтанге. Его словно окатывает ведром ледяной воды, и он замирает, так и не ступив навстречу. Затем, пересиливая себя, разворачивается и идёт к выходу.       — Меньше болтай, если не хочешь оставаться на отработках целый месяц, — спесиво бросает он, не удосужившись обернуться, и закрывает за собой дверь.       В пустом и тёмном коридоре застывает на месте, опускает взгляд в пол. Замечает, что мелкой дрожью трясутся руки. Ноги отчего-то кажутся ватными и слабыми. Том даёт себе время на необходимую передышку и затем уходит прочь.       Лилит Пруэтт понемногу начинает сводить его с ума…