Разговоры и остановка

▓ ▓ ▓

Утро не предвещало ничего плохого, хмурого, пасмурного: в окно врывался солнечный свет, дразня и скользя по лицу. Нарсис отмахнулся от него, безмятежно зарываясь в простынь, и издавая различные звуки. По комнате пронеслись блики, отражения от закрываемого кем-то окна. Доносились и вой сирен, и голоса, и пение птиц, что не побоялись шумного Центра. Отголоски ремонтов и строек, телефонных звонков да «камера-мотор-снято». Киностудия рядом, то новости снимут, то программы, то фильмоподобные выпуски: кино и сериалы давно никто не снимал, в Новом мире на слуху были мультики (в том числе и от простых людей), блоги, компьютерные генерации и машинима. Да, та самая идея, с играми вроде симуляторов жизни, не массово популярная во времена до Шторма, сейчас стала мейнстримом. И снова же, стать автором мог практически каждый, у кого был телефон… И кукольная мультипликация, и пластилиновая, чаще это был синтез. Многие шахтёры подрабатывали тем, что писали программы: и деньги, но больше то, что некоторые предштормовые персональные компьютеры не открывались и не транспортировались без специальных команд. Преимущественно финансовые, военные, однако и личные были. Запись велась в таких играх как The Sims, Crand that auto, Skyrim, The Wither, Minecraft, MassEffect и многих других. Современная графика позволяла их тянуть, даже больше, но многие безнадёжно устарели и несовмещались с современными ОС. Со временем группа энтузиастов «За кино!», выпустила ряд игр на базе старых, расширила возможности съёмки, моментального монтажа (едва ли не по щелчку пальцев, жестов), быстрой выкладки и обмена контентом. Появились аналоги видеохостингов-грандов, постепенно удалось восстановить данные ютуба, вимео, инстаграма и многих других соцсетей, правда, языки считались мёртвыми (однако и там были уже свои энтузиасты). Церковь Единства объявила весь архивный интернет — памятником и особо не проверяла, так как понять, что там написано было практически невозможно. Новые видеохостинги были изначально: фактически серверами с игр, для обмена записями. Так и зародилось послештормовое искусство. Творчество (в основной массе своей) было безвозмездным, всё на добровольной основе. Процветал поэтому и фанфикшен: кто-то пытался писать своё, кто-то дописывать чужое, где продолжения не было больше ста пятидесяти лет, порой можно было наткнуться на внезапно выложенную главу от прапраправнучки, найденную где-нибудь в сломанном простенке. Или музыка: любители часто дописывали альбомы в стиле каких-то коллективов, объединяли, пели и записывали в духе, в атмосфере, но с новыми реалиями. На социальные и даже политические темы, пели об истории прошлого, о войнах и мире. Высотка находилась не на самой окраине Центра, но постольку-поскольку, служебное жильё, казённое здание. Отличалось простеньким убранством да извечным запахом резкой химии: такую суют в здешние дезинфекторы. Комнатки маленькие, зато кровать большая, на противоположной стороне, с краю примостился Ганс. Ганс Гюлер, изучающий документы и то и дело вносящий пометки: одет он в обычную тоненькую футболку, выстиранную и выцветшую, со смешным покосившимся принтом и кое-где дырами. Иногда кидал взгляды на спящего и украдкой улыбался, зябко проводя плечами. Голубь курлыкнул, приземляясь у окна с той стороны, Нарсис пробудился окончательно. Сон слетел. Пригрозил птице капелланским пальцем. —…ринесло пернатого, — невнятно жевал губами он, — форму мне пачкать! Ганс бархатисто рассмеялся, уже не скрывая своей заинтересованности, пересел ближе. —…не вешай за окно, — улыбка стала томной, — сколько раз говорить? Как в дошторм… — Ага… Нарсис мягко обнял, привлекая к себе и крепко целуя, попутно спрашивал о деле; залез руками под футболку, дразнил и ласкал. Комната стала теснее для двоих. Разом. Температура повысилась. Заполонилось томными вздохами и выдохами, шёпотом и причитаниями. — Опоздаем… Ха-ха. Даже перспектива чуть припоздать не останавливала. Утренний секс радует, тем более, пока тело позволяет и не продряхло. Служба у них такая: могут задержать и не всегда после работы получится. Каркнула ворона, слетели с ветки воробьи и синицы. — Ах! Нарсис ухмылялся и продолжил компенсировать отсутствие нормального отдыха предыдущим вечером, руки его скользили по телу любовника и раскрывали, раскрепощали ещё больше, заставляя просить, умолять; едва не плакать, предлагать всего себя, без остатка (а Ганс был в этом хорош). — Что ж вы так, месье Гюлер? — уверенный смешок, смешанный с загнанным дыханием. —…и до полного оттраха недалеко, точно опоздаем!

▒ ▒ ▒

Корпус Содействия обычен, и для времён невиданных событий. Переадаптировался уже. Все привыкли: и к внезапным проверкам, комиссиям, задержаниям, доносам. Привыкли и сонно ползали: туда-сюда-обратно, туда-сюда-обратно. И бойцы, и псионики, и капелланы вместе с курирующими их дознавателями, вот молодой боец, аколит то ли рассказывает какому-то псионику-аквакинетику о рыбалке, то ли об игре: жестикулирует и смеётся, но расслышать толком нельзя. Сплошная стена из кривого матового стекла — странный кусок декора в достаточно строгом и казённом здании, выбивалась из эстетики, доставляла массу неудобств при попытках быстро зайти с ветра или морозца с разбега, об неё спотыкались почти все, но особенно женщины на каблуках; в дожди либо открывали запасные входы, либо ставили дежурного рядом, чтобы предупреждал. Какой-то ехидный чистый едко окрестил её тестом на геном, мол если заматериться то грязь Термитная; потом этот чистый три недели с синяком ходил — врезался в этот самый «тест», носом, таких отборных матюков даже капелланы, работающие с приходящими к ним разными кадрами, не слышали. Кто-то судачил, что чистюка подтолкнули. Ганс Гюлер тогда рядом стоял, но смолчал, видимо, нос жалко, хотя за километр несло поддержкой идей. Около кривули странной (по выражению Нарсиса и по его же: «Лучше бы подлокотники, полы, компьютеры и унитазы заменили») стоял огромный фарфоровый горшок, с малопонятным растением: по Корпусу слухи разлетаются быстрее пули, и они гласили, что это чюдо было из-за Периметра, обладало телепатией, молго тебя изнасиловать, воровало продукты из карманов и простенькой камеры хранения и смеялось (реагировало на шутки). Глупость, но камеры хранения (как в старых супермаркетах, где лежало всякое барахло) всё же убрали: Марк Жонсьер высмеивал всех, утверждающих, пока, по его словам же, эта ересь странная — не расстегнула ему штаны и не ухватила за… Тот самый ехидный чистый и заявил, громогласно, мол Летиция не даёт? Не стоит? Тогда, когда мало кто видел, Чюдо ухватило ехидца за нос и стырило сигареты: следующие две недели Корпус двадцать раз выбегал по пожарной тревоге. Детки Чюда расплодились по другим этажам… В столовой обсуждалось и открытие стелы, перфоманс Гюлера, всякие советники да Приор с охраной. От этого не хотелось есть: пролился дождь, безмятежное утро кончилось, едва не успев начаться; Нарсис смотрел в большое окно, выстукивая нервный ритм, доносились и разговоры о характере Ганса, домогательствах; разумеется, как любой другой, слышал эти слухи, но как порядочный человек, сначала должен был проверить. Проверил: разговор (случайно выцепленный) был сугубо приватным, чёртова пси-эмпатия, чёртова привычка и профдеформация. И его реакцию заметили. Странную. Пришлось сыграть приступ изжоги, да и она не заставила себя ждать. Сорок два года. Сорокалетние «деды» (как называли те, кому меньше восемнадцати-двадцати) умеют плакать? Чувствовать холод и ощущение обречённости? Вообще хотеть выразить неприятные эмоции? Хотелось побиться головой о тарелку и стереть всё из головы, но эмоции девчонки не врали, он подавал ей салфетки и наушники, что та роняла. А Рид? Воспоминания разом зацепили тот самый разговор, когда, когда отчитал за машины и гараж. Зачем Ганс вызывал? Неприятные предчувствия подтверждения наложились, когда вспомнил про телефон. Служебный. Вспомнил, где потерял и что… «Там батарея какая-то тестовая, до трёх лет может работать. Специальная модель для бойцов и возможных проблем, мир всё ещё не дружелюбен к нам…» — мысли он мироустройстве отгоняли неизбежное, узнает либо сейчас, либо никогда. Однако, несмотря на исход, любить-то не перестанет. Баланс как в детстве на бордюре, вроде бы и падать невысоко, но больно, можно связки порвать и пугают проезжающие мимо машины, особенно грузовики, фуры и бетономешалки (хотя их не так уж и много; больших тем более). Пошёл в специальное хранилище, телефон ведь за ним закреплён. Расписался и невзначай уточнил, мол, а где тот был? Людит Прене была пожилой старушкой, схожей и по внешности, и по характеру, и по роду занятий с писательницей Агатой Кристи — она писала различные (и популярные в своё время фанфики, признанные многими критиками самостоятельными произведениями), детективы. Под псевдонимом Тасти, или Атасти, её многие уважали и ценили отличную память для более, чем ста пяти лет. Сейчас она сидела и синхронизировала что-то в своём компьютере, то и дело набирая какой-то текст. Была ли она нестабильная или псионичка — неизвестно, а уже и не узнать, по данным экспертов да различных исследований, пси-способности могут стать скачкообразными, стихийными уже после семидесяти пяти; после восьмидесяти (если человек доживёт и не испортит здоровье алкоголем да болячками) врачи категорически не рекомендуют их использовать; к девяносто двум годам у большинства псиоников наблюдается полная потеря способностей: организм перестраивается на простое поддержание жизнедеятельности, но это цифра усреднённая, у женщин срок чуть подлиннее, у мужчин покороче, да и хилеры, если постоянно болячки брать будут, долго не живут (их жизнь короче на десять-пятнадцать-двадцать лет). — У Пирата! — от упоминания юношеского прозвища Гюлера стало не по себе: это не укрылось от внимания Людит. — Обидел чем тебя? Не горячись, пройдёт мальчик мой, — он снова ощутил себя двадцатипятилетним, когда ему в очередной раз напомнили про пси и клеймо, — присядь. Чайоночку бдешь? Оба рассмеялись. «Чайоночку бдешь» так же как и «экстравагантные киби», «миру майори» и «закислились псюшки», старые интернетовские мемы, девяностолетней давности: под первым обычно пресмыкающиеся, под вторым кибумки самых странных фасонов и видов, впрочем то поколение слово «кибумки» и придумало, «миру майори» не имеет смысла, а последнее намёк на секс, не совсем традиционный (по мнению некоторых историков с лёгкой самоиронией и налётом гомофобии). — Буду, — Нарсис сел, подпирая голову рукой и уходя в себя; в голове всплывали обрывки из прошлого: дворовые песни, торопливые поцелуи, много парней, девушек. Он. Моложе, весь такой холёный, видно, что чистый, изначально был страх, какого чёрта занесло в Термитник, в бар с не самой хорошей репутацией? Отзывчивый и нежный, сердце щемит от молодого Ганса, его трепетных реакций; их первой близости… — Только в этот раз всё серьёзнее. Невозможно перезагрузиться и почувствовать вновь взрослым человеком, особенно рядом с Людит, ощущение, что кожей влез куда-то, где молодость и глупость, импульсивные поступки и гормоны шалят. Да, двадцать пять это много по отношению к восемнадцати-двадцати, но по отношению к сорока двум? — Поплачь, легче станет… А что? Так и изложил всё, признался, что боится брать. Смотреть. — М-да, — мадам Прене, а она придерживалась старой классификации, — сложная ситуация, значит любишь. Ответ был очевиден. Оставил хранилище, направившись в свой кабинет, сел. Достал телефон. Карту памяти с него. Спустился. Обошёл Чюдо. И решил поискать всякие поломки среди хлама: туда скидывали вышедшие из строя планшеты. Может есть те, что поддерживают просмотр видео? Перерыв ещё не кончился. Ганс не звонил: планёрка общая какая-то, то ли семинар или обсуждения. Капелланов обещали вызвать чуть попозже. Вообще они потом планировали выехать, погулять, в деревню, на все выходные. Ага. Искал медь, а нашёл золото, старое и никому ненужное устройство оказалось ещё и тем, что прочитать невозможно без специальных линз, что шли в комплекте. Не ошибся. Десять минут до запуска… Пять… Три… Минута… Звонок от Ганса, мол ты где; прислал, видимо, из уборной: рука в трусах и фотка торса с намёком. Короткое видео с обхватом задницы и подписью, типа ждём вечера вместе с ней. Блядь! Возбуждение нахлынуло вместе с поганым и мерзким настроением, головной болью и обидой от фразы. Она была последним звеном. Цепь порвалась. ЗАПУСК! Множество файлов: аудио, видео, текстовых (и расшифровки тоже, а им можно доверять на девяносто девять процентов; система аннотирования давно на высоте). Просмотр. Перемотка. Сука! Опять просмотр-перемотка, пауза, репит, замедление, вслушивание! Убедился. «Нам надо поговорить, Ганс» — сообщение отправлено. «Сейчас?» — ответ. «Да» — этим самым «да» отрезаны пути к отступлению. Подъехал сам к Инквизиции. Дождь прошёл, являя слегка пришибленную погоду с приглушенным светом, красноватыми тучами-одеялами (без единого шва или дырки в небо, к Солнцу) да покапыванием, постукиванием отдельных капель по всему металлическому, что валяется и разнесением этого, мелодией сладостного ливня, после парилки; паузой перед такой же, тучноодеяльной, ночью, с угрозами новых поливов улиц и жилых кварталов. Гюлер стоял, щурясь вдаль, мало кто знал о его близорукости: такая погода его раздражала, очки потели, а на линзы была жуткая аллергия (в Новом Мире разучились делать некоторые типы линз, потеряны источники многих ископаемых). — Привет. — Привет, — Нарсис ответил на лёгкое порхающее прикосновение, но, опомнившись, сунул планшет с данными о фуршете у стелы. Настроение переменилось. Они стояли в сторонке. Не на проходе. По лицу Ганса пробежалась тень паники: паники опоздания, вины, злости, отчаяния и даже злобы, но всё было замешано на человеке… Для тех, кто его хорошо знал, реакции, типичные жесты, только боль и желание объясниться, поиск поддержки и сильный тремор, ступор. —…то ты, я не… — говорил задыхаясь. — Единый, давно асфальт, на твоё пси. Нарсис выгнул бровь. —…оговорился, — нервно запричитал Ганс, — на асфальт смотрел. Мне давно всё равно на твоё пси. Сверкнула молния, далёкая-далёкая. — Но я, всё ещё псионик, — фраза Уэйна гвоздём прошлась и металлом отдавала, — ещё… На выдохе сошлись фразы «что это?!», «я…», «может»: конец. Порыв ветра подорвал кучу листьев, заглушая голоса, поднял край инквизиторской туники и заставил вжимать головы в плечи. Лёгкая морозь, от разбуженных, шинами луж, долетавшая (с поправками) по диагонали. Ругань механиков да водителей, бойцов и коменданта; люди, спешащие на местный футбольный матч и обсуждающие расклады, то и дело доносилась критика судейства, тренеров и... И время не изменило извечные болельщицкие споры. Холодно, становилось холодно. — И я всё ещё люблю тебя, — левая рука на груди; Нарсис так и не отнял её. — Я... —... Печальный кивок. — Прости, Ганс, но я не смогу больше жить с человеком, который, — о стремительно не теплеющий воздух можно порезаться, хотя и не бежал, — поступает вот так... Ганс закрыл глаза: по лицу текли бессильные слёзы. Ничьей вины, кроме собственной. Рваный выдох. Лёгкое головокружение. И...прикосновение родных губ. Поцелуй. Разбушевалась непогода. Дикая гроза. Из уже матрасоподобных туч выжимало вёдрами ледяную воду, впиваясь за шиворот, протекая по шее, лопаткам, блуждающим по спинам друг друга рукам. — Отпускай, — долгий и серьёзный взгляд карих глаз, — иначе никогда не отпустишь... — лёгкая и нежная, почти интимная усмешка, рука на скуле и палец, очерчивающий усики. Нарсис перехватил руку, прижимая своей и чуть переплетя пальцы. — Не хочется, — ещё один страстный и одновременно лишающий, забирающий одиночество, поцелуй; лёгкие флюиды пси-эмпатии. — Береги себя! Подкаченный указательный капелановский палец на зацелованных, любимых губах и знак «т-с-с». Жест, сдувающий пылинки. Прикосновение языком до клейма пси да лёгкое дуновение: как раскалённым металлом в грудь. Они разошлись. Каждый в свою сторону. И так жили на два дома, чужих личных вещей в квартире Нарсиса не было, а свои он попросил забрать через курьера. Очевидно, Ганс не может справиться со своей проблемой, а Нарсис не психолог и не сможет жить и закрывать глаза на поступки человека, которого он любит. Никогда. По закону: Гюлер должен пойти по статье, и они оба это знают; и что Нарсис не будет препятствовать этому. И да, помогать в психологии близкие и родственники не могут, это исключено, не зря же в профессиональном мире — такие связи под запретом. Только легче от этого не становится: не всегда правильный путь лёгок. А это?

░ ░ ░