Что-нибудь придумают

Она откидывает голову, подставляя шею, его это не совсем интересует – он скользит ладонью по бедру, проводит по складкам промежности, чуть давит ей на поясницу – быстрый, немного грубоватый секс, никаких нежностей. Может, в самом конце. Какаши так и планировал, пока не вернул руку к слабому свету и не увидел кровавые разводы. – Если неприятно, я могу… – начинает она, оборачивается, приспускается, собираясь садиться на колени. Какаши выдыхает, поворачивает её обратно, отклоняет её тело от льющейся из лейки воды, давит на поясницу, выгибая, входит быстро и неглубоко. Кровь влажно хлюпает, растягивается между их телами, через пару толчков на её бледной заднице появляются кровяные пятна, ещё через пару минут, когда она прикусывает большой палец, стараясь быть потише, в крови уже он весь сам. Какаши старается не смотреть, закрыть глаза, мять влажное мягкое тело, вести по белой спине к веснушчатым плечам, собирая капли воды. А пялится, до самого последнего толчка пялится, когда уже толком не может так стоять, когда ноги затекают, но перенести её куда-то в другое место – засрать весь номер. Какаши думает, что хватит с них засранных отношений, и быстро кончает внутрь. Смывает сперму вместе с кровью, кое-как моется, оборачивается назад, где Сакура пытается намылить слипшиеся друг к другу волосы и смотрит на него пусто и бездонно. – Кончила? Она грубо жмёт плечом, поджимает губы из-за своей неосторожности. – Не знаю. Здесь широкий душ, ей даже удаётся попятиться, вдавиться в холодную не нагретую кафельную стену, пока он медленно подойдёт, надавит на клитор, размажет вытекающую сперму по промежности, широко пройдётся пальцами, чтобы она схватилась за его плечи, задавила вскрик, прижалась теснее, расставляя ноги. В самом конце он целует её в висок, тихо говорит, пока она пытается отдышаться: – Люблю тебя. Он моет руку и уходит. Сакура ещё недолго стоит на месте, пена на волосах давно засохла, волосы остались слипшимися, клитор пухло пульсирует. Скоро горячая вода закончится. Скоро она выйдет из душа, завалится к нему на кровать, поплотнее затянув хлопковую юкату, прижмёт голые стопы от холода, растянется по постели и скажет: – Нарушаем традиции. Здесь мы в одной кровати ещё не ночевали. Какаши хрипло хмыкает и прикрывает глаза от усталости. – Если в следующий раз ещё и сексом в кровати займёмся… – В какой следующий раз? – Мы не пойдём сюда, когда их будут?.. – Зачем? – Какаши трёт веки, зевает, смотрит на часы – ужин обещали принести через полчаса. Нужно как-то продержаться и не уснуть. – Не знаю, но они же наши… Ввернуть «они же наше всё» уже не получается. Сакура уверена – Какаши так уже не думает. О чём он думает на самом деле, ей невдомёк. Теперь, когда он стал готов отвечать открыто и прямо, у неё закончились вопросы; когда он прекратил манипулировать, она перестала его понимать; теперь, когда прошёл почти год, а она стала к нему ближе, почти впритык, ей начало становиться страшным разбираться, что происходит у него в голове. Что происходит в её голове, для Сакуры, впрочем, тоже секрет. – Думаю, тебе лучше их не видеть. Трупы с годовым стажем – такое себе зрелище. Запомни Саске с Наруто другими. Одно Сакура знает точно – когда Какаши говорит «думаю, тебе лучше…» – так и будет. Даже если сама Сакура так не считает. Ну и ладно. Он целует её в висок ещё раз, поднимается с кровати и говорит, что пойдёт проветриться, наказывает ей никуда не выходить и возвращается только через шесть минут после того, как работник гостиницы принёс поднос с ужином. За едой она спрашивает, почему ей лучше не выходить, – Какаши уже это ей говорил, но она ничего не уточняла. Какаши прерывается, перестаёт жевать, смотрит куда-то в окно и кивает на тень за забором. – Тут куча АНБУ, где-то должны быть сенсоры, увидят девушку без чакры и… Знаешь, в настоящую тюрьму мне не особо хочется. – Он оборачивается, подцепляет комок риса палочками, но оставляет его в тарелке, смотря на неё пристально, темно и глухо. Чуть позже, пытаясь уснуть под боком у такого страшного человека, Сакура подумает, что если он готов убить ради неё, будет ли он готов когда-нибудь убить её из-за неё. Что, в сущности, отделяет его убийство какого-то человека от убийства любимого? Сакура заставляет себя заткнуться, когда задаёт себе такой же вопрос: что ему нужно сделать, чтобы она решилась его убить? Саске вот стал международным террористом и угрожал Конохе. Какаши такая участь обошла – в июне их не признали международными террористами, а неделю назад его признали виновным в незаконном пересечении границ стран, назначили проверку у дознавателей из Камня, которые должны были залезть к нему в голову и проверить, не украли ли они какие-то секретные техники, пока были в Иве, а по остальным статьям, в которых Какаши самолично признался, обвинения не выдвинули, а о том, как тихо в кабинете Хокаге решалось дело о декабрьском убийстве гражданского, Сакура, конечно, не знает. Легко отделались, – сказал Шикамару после второго слушания. Какаши посмеялся, поблагодарил и, отведя Сакуру в сторону, сказал ей, что выходят они через пару часов, когда он кое-что уладит. Конохе он угрожать не собирался – вёл какие-то дела и почему-то стал не любить Цунаде. Настолько, что та как-то пришла к Сакуре и начала спрашивать про их отношения. Сакура заверила, что всё хорошо, что у них был тяжёлый период, но сейчас всё наладилось – они ещё не живут вместе, но в декабре у неё закончится договор аренды, и она, всего скорее, переедет к нему – даже родители как-то спокойно всё приняли – мама пришла не вовремя и застала Какаши, когда они пили чай. Ничего криминального. Но почему-то, когда она держит в руках кунай, вращает его и перекатывает между пальцами, ей думается только об одном. – Что ты делаешь? Какаши, оказывается, стоит рядом, смотрит сверху вниз неодобрительно – он уже сдал номер вместе с ключами и вышел на улицу, где она крутила свой кунай. – Тренируюсь. Какаши хмыкает, подбирает её рюкзак с земли, кивает на выход со двора и медленно идёт по дорожке. Ясно – он не верит, что она сможет заново стать куноичи. Ясно это ей стало только как он всё узнал. Дело вот в чём: из-за перебоев чакры после снятия Цукуёми, подавления её собственной чакры чакрой Хвостатых, постоянного истощения и быстрого восстановления, теперь, когда чакры Хвостатых в ней почти не осталось, а собственная вытеснилась неизвестно куда, восстановить её стало фактически невозможно. Когда Шизуне назвала это взрывом, разорвавшим все её каналы чакры, Сакура не особо поняла. Помогла Ино, с которой они помирились в начале сентября; она сказала, что это похоже на анальный секс. Какаши, к которому Сакура припёрлась с таким сравнением и попросила объяснить, что это значит, только заржал, погладил по волосам и сказал выбросить эту ерунду из головы – тебе уже нашли место в лаборатории – спокойная ненапряжная работа, разве нам сейчас нужна другая? Она вспылила, что уговоров перестать быть куноичи и стать гражданской она не хотела, а просила только об одном. Тогда вспылил Какаши и, скрипя зубами, попросил больше никогда его не провоцировать. Она чуть позже поняла почему. И почему Какаши не верит в кунай в её руках, тоже теперь понимает. Это её правила и новый кодекс: не возражай, кивай на всё, со всем соглашайся, тут нет никаких требований, он милосерден и справедлив, можешь просить всё, что захочешь – он даст, но в том, что получишь, будешь виновата сама. На прошлой неделе она, например, попросила по пути из страны Железа зайти в Долину Завершения, Какаши согласился, а то, что сейчас она холодеет от ужаса, смотря на потёртую каменную плиту, она сама виновата. – С днём рождения, Наруто. – Сакура присаживается на колени, смотрит на могилу Саске виновато, быстро уводя взгляд. – Год прошёл, представляешь? – голос у неё дрожит, немного срывается. – Обещала себе не плакать, – говорит она, задирая голову кверху и проводя пальцами под нижними веками. – Не хочешь же ты, чтобы кто-то плакал на твоём дне рождения? Вот и я себе пообещала не плакать… Поверить не могу, что уже год прошёл и что почти полгода назад мы сняли Цукуёми. Я в июне сказала, что нам было тяжело, но сейчас, кажется, всё как-то налаживается. Свою работу я не выполнила, облажалась, столько детей погибло… Какаши говорит, что должна была привыкнуть – у меня и раньше многое не получалось. Я ему верю. Верить мне больше некому. Я съехала от родителей в июле, поругалась с Ино, помирилась с Ино, потому что разработку её нового дзюцу приостановили и, наверное, закроют насовсем – слишком тяжело для шиноби нашего уровня так воздействовать на человеческий мозг… Я успела бросить Какаши и опять с ним сойтись. Знаю-знаю, что ты скажешь! Я сама не всегда понимаю, что я делаю. Да-да, знаю, что ты подумаешь, но ты не поймёшь – ты этот мир не видел и его не знал, тебя здесь не было, ты где-то там, давно уже, и мне хочется верить, что где-то в каком-то хорошем месте. Какаши сказал, что говорил ему Обито про Чистый Мир, что там нет ничего, и нам там делать нечего, но знаешь, Наруто, здесь-то тоже ничего и нет толком… Не это бы тебе хотелось услышать в свой день рождения, – она говорит, опять задирает голову, опять утирает слёзы. Какаши смотрит на неё издали, вполуха слушает Тензо и его болтовню, прерывающуюся пониманием, что для них значит сегодняшний день. У Тензо годовщина в апреле, а у них сейчас, в октябре. Единственные люди, для которых этот октябрь что-то значит. Для Какаши – он всё и ничего. Никаких памятных дат и отметок в календаре, значимых событий и воспоминаний. Он всю жизнь старается забыть, в какой день пришёл домой и нашёл мёртвого отца, в какой день Обито пожертвовал собой и исчез под завалами, в какой день Рин налетела на его Райкири. Ещё одна дата – десятое октября. Он все дни недели может спокойно проклинать. Хорошо одно – теперь в этих днях есть Сакура, теперь эти дни не значат ничего, кроме отсчёта времени, когда солнце встаёт и садится. Какой день сейчас – неважно – солнце всё так же встаёт на востоке, орошает розоватой краснотой выпуклые холмы вдалеке, рябовато красит траву, целует Сакуру в макушку, когда он подходит ближе, встаёт рядом, слушая обрывистые ветром слова и признания. Про многое говорит: как изменилась деревня, чем сейчас занимается, чем планирует заниматься, как сейчас они вернутся в Коноху, как солнце продолжит садиться и вставать. Она не знает, как дальше всё получится, никогда не могла представить, как будет выглядеть жизнь без них, но та, всё-таки, как-то выглядит, складывается, идёт своим чередом, и Сакура тоже пойдёт. Какаши всё это слушает и позволяет себе улыбнуться – пойдёт, да. Какаши подглядел, посмотрел у судьбы – их петляющая дорога ведёт туда куда-то, где их никто не найдёт и не достанет, где-то, где ферма из Мокутона, а в одной комнате с окном на солнечную сторону бренчит мобиль с рыбками. Когда Сакура призналась в своём воображаемом мобиле, он чуть за голову не схватился – серьёзно, из-за этой ерунды?! Он даже не знал, что это такое. Но это не сначала, не сразу. Сейчас у него есть ещё одна партия, сейчас есть ещё немного дел. Сейчас он заберёт Сакуру домой, встретит через неделю отряд АНБУ, который будет сопровождать эксгумированные тела Наруто и Саске, даст совет Цунаде уничтожить Шаринган из глазницы Саске, записав всё на видео, будет стоять в первом ряду, когда в начале ноября их прах традиционно похоронят, а потом, притворившись, пожалуй, на год в своём желании продолжать дело Хокаге, он додавит Сакуру. Она вам не признается, Наруто с Саске тоже не расскажет, Какаши пусть и знает – Аки-сан определила её диагноз в конце сентября, незадолго до того, как они должны были отправиться в страну Железа для второго слушания по своему делу. Смягчить симптомы болезни невозможно без таблеток, подобием которых пичкали самого Какаши. Для Сакуры это означает только одно – свой контроль над чакрой она потеряет насовсем. Выбор тут непростой: ты либо куноичи с нестабильным психическим состоянием, либо гражданская с чистой головой. Первого, конечно, никто не допустит. Какаши гладит её по голове, треплет по плечу – рассвет совсем забирается – в Конохе они должны быть к вечеру. – Ты ему скажешь? – спрашивает она, поднимаясь на ноги, покрасневшие глаза у неё влажно блестят. Какаши хмурится, понимает, о чём она, один раз кивает. – Саске, – обращается он, выдыхая, к тихой могиле, – снять обвинения с тебя у меня не получилось, тебя всё ещё считают виновным в международном терроризме. Но дело Итачи Учиха неделю назад полностью отошло к Конохе. Не сразу, возможно, придётся обсуждать это со старейшинами, но, думаю, сопротивляться они долго не смогут и со временем мы его оправдаем и снимем все обвинения. Знаю, что для тебя это было важно. Сейчас это всё, что я могу сделать, чтобы загладить свою вину, как сенсей. Наруто… Перед тобой мне никогда не оправдаться. Единственное, что он заслуживает – Сакура – и награда его, и наказание. Незаслуженно улыбающаяся сейчас, мягко тянущая руку через пару мгновений, долго рассматривающая рассветную долину, ничего не сказавшая, когда он смотрел на неё и втягивал щёки от желания выкурить сигарету – бросил почти месяц назад. Он тоже ничего не скажет – она уже всё знает. – Когда-то на краю мира, на этом же самом месте, растеряв всё, стояли два человека над двумя могилами… – Опять твои идиотские сказки! – вздыхает Сакура. – Дай закончить. – Что-то умное хочешь сказать? – Хочу сказать, что они всё обошли, прошли земной шар по кругу, растеряли ещё больше, чем у них было, сражались со сном, со смертью, с человеческой природой и одиночеством, разошлись по пути, а спустя год вернулись в то же место, где впервые встретились. – Это легенда об Идзанами и Идзанаги, я слышала. – Это не про Идзанами и Идзанаги, – убеждает Какаши. – А про кого? – У одного очень дурацкое имя, а у другой очень красивое. – Как они могут быть не Идзанами и Идзанаги, если они тоже обошли земной шар? – Ты никогда не научишься слушать. – Я и не пыталась. – Сакура отмахивается, мотает головой. – Давай вернёмся в деревню? Хочу мороженое. Какаши хмыкает – мороженое, ну да, больше она ни о чём не мечтает. Не даёт себе замкнуться в своей мысли, зациклиться – чувствует её слабое тепло в своей ладони, смотрит, как она щурится от восходящего солнца, как играет ветер в длинных теперь волосах, и собирается уходить с этого холма, попрощавшись с Тензо напоследок. Больше им здесь делать нечего. Ведь, в конце концов, у самого Какаши есть желание. Только одно – идёт по правую руку и распутывает наушники от плеера.