Свадебный переполох

В глухом лесу в конце марта снег уже рыхлый, местами хлюпает под ногами. Сосны уходят в серое небо, тишина такая, что звон в ушах. Шустов идет первым. Он здесь как танк — метр девяносто пять, форменная куртка, из-под которой торчит кобура. Подошвы его тактических ботинок проминают наст с хрустом, будто он ломает кости. Позади, стараясь ступать след в след, семенит Соколова. Светло-каштановое каре выбилось из-под шапки, щеки раскраснелись на морозе. — Игорёк, — шепчет она. — Может, дождемся ОМОН? У меня предчувствие плохое. — Предчувствия оставь экстрасенсам, Юля, — голос у Шустова низкий, усталый. Он не оборачивается. — Нас с тобой «подарок» ждёт — труп в заброшенном бункере. Пока ОМОН раскачается, улики снегом затянет. Она вздыхает, поправляет кобуру на поясе. Сегодня командует Игорь, пусть даже она и старше его по званию. Но сегодня он ведущий. Юля всматривается в его спину и снова вздыхает. Дома его ждёт Александра, ровесница его сына Пашки. Молодая, звонкая, правильная. Идеальная жена для мужчины, который решил, что любовь — это не про него. — Ты хоть фонарь включи, — просит Юля. — Слепой как крот. Шустов на секунду замирает, усмехается уголком рта, но фонарь действительно достаёт. В эту же секунду земля уходит из-под ног. Старая штольня, перекрытая гнилым горбылём, не выдерживает его веса. Соколова слышит только хруст, короткий выдох и глухой удар где-то внизу, через секунду — звук съезжающего грунта. — Шустов! — крик срывается на визг. Она падает на колени на край провала, в темноте не видно ничего. Оттуда — ни звука. Тишина — это страшно. Она помнит, что боится крови, что её тошнит от вида переломов, но сейчас руки действуют быстрее головы. Крепит фонарик на лоб, находит глазами корни дерева, торчащие из стенки ямы. Глубина — метра три. На дне неподвижное тело. Шустов лежит на боку, лицом вниз. — Только не вздумай умереть, Идиот Владиславович, — шипит она и лезет вниз, не разбирая дороги. Она приземляется рядом с ним, поскользнувшись на мокрой глине. Рядом приземляется и «волшебный чемоданчик». Где-то хрустит ребро? Её собственное? Плевать. Руки уже нащупывают пульс на его шее — есть, слабый, но есть. Шустов стонет, когда она переворачивает его на спину. Левую ногу он поджал под себя — неестественно вывернутая стопа, голеностоп распухает на глазах. — Перелом, — выдыхает она. — Или вывих. Не двигайся. — Я и не… — он пытается сесть, лицо белое как мел, на скуле ссадина. — Чёрт, Юлька. Зачем полезла? Я ж не Лисицын, — пытается пошутить он. — Ты триста тонн весишь, кто тебя вытащит, если не я? — она уже разматывает эластичный бинт из аптечки, действуя быстро, жёстко, почти грубо. — Терпи. Он смотрит на нее снизу вверх — странный ракурс. Свет ее налобного фонаря бьёт в глаза, выхватывая мелкие морщинки у губ, собранную складку между бровями. Она не дрожит. Хотя он знает: она боится. Она много чего боится. Но никогда и никому не показывает свой страх. И сейчас ее руки мёртвой хваткой фиксируют его ногу, и Шустов вдруг понимает, что видел это лицо уже тысячу раз — в кабинете, в машине, за чашкой кофе в три ночи. Просто никогда не смотрел так. Наверху, в отдалении, один выстрел. Потом второй. — Твою мать, — он хватает ее за запястье. Сильно. — Он здесь. Преступник. Он может быть не один. Соколова замирает на секунду, прислушивается. Тишина. Только где-то далеко каркает ворона. — Телефон не ловит в этой дыре, — шепчет она. — Я видела, когда спускалась. Стены железобетонные. — Значит, сидим и не высовываемся, — Шустов пытается взять ситуацию под контроль, но от боли темнеет в глазах. — Жди подмоги. Через час забеспокоятся. Она кивает, выключает фонарь, чтобы не выдать себя. Темнота наваливается ватой. Холод поднимается снизу. Шустов чувствует, как его начинает трясти. От шока. И от злости. На себя, на свою беспомощность. Пятьдесят один год. Третий брак. Идиотская жизнь, которую он сам выстроил как бетонный бункер. — Расскажи что-нибудь, — неожиданно просит он. — Чтобы не слышать эти выстрелы. Юля молчит секунду. Потом говорит тихо, почти ласково: — Знаешь, чем ты на лося похож, Шустов? Тот тоже сначала прет напролом, а потом удивляется, почему в капкан попал. Он фыркает. Не смеется, но уголки губ дергаются. — Это ты от Ритки заразилась? У неё обычно всегда такие утешительные речи. — А ты других не заслужил, — она придвигается ближе, садится рядом, плечом к плечу, чтобы согреть. — Слушай. Я вчера Пашку твоего встретила в городе. Говорит, ты с женой очередной раз поругался. — Не твое дело, Юль, — вздыхает Игорь. — Конечно, не мое, — соглашается она спокойно. — Просто странно. Жениться на женщине, которая годится тебе в дочери, потому что с ровесницами не сложилось. Это же не любовь. Это побег. Шустов молчит. Темнота давит. Снаружи больше не стреляют, но напряжение висит в воздухе как гильотина. — Думаешь, ты умная? — хрипит он. — Думаю, ты сам знаешь, — ее голос вдруг становится очень тихим, почти не своим. — Ты просто боишься быть счастливым. Поэтому и выбираешь тех, кто не сможет пробить твою броню. Он не отвечает. Долго. Настолько долго, что Юля думает — потерял сознание. Ее рука нащупывает его ладонь — холодную, огромную, в шрамах от старых порезов. — Не засыпай, Игорь, — шепчет она. — Я не сплю, — отвечает он вдруг. Голос другой. Без этой вечной усталости. Без командирской стали. Просто мужской, хриплый, какой-то… живой. — Я думаю. — О чем? — О том, что ты права. Соколова замирает. Она не ожидала, что он признает. Никогда. — Я женился на Сашке, потому что она — как пластиковая карта. Удобно. Предсказуемо. Не больно. — Он сглатывает. — А с тобой… с тобой всегда больно, Юлька. Ты видишь меня насквозь. Ты лезешь туда, куда не просят. А я жду. Сначала, когда вы с Лисицыным наиграетесь. Потом, когда твоя командировка закончится. — Потому что ты идиот, — у нее голос дрожит. Сейчас, когда опасность чуть отступила, накатывает истерика. — Потому что я... потому что кроме тебя, Шустов, никто не заметит, что у меня кофе пересолен, понятно? Ты единственный, кто пьет его и молчит. А у Костика уже давно своя жизнь. Отдельно от меня. Тишина. Оглушительная. Вязкая. А потом его рука сжимает ее пальцы. Не как коллега. Как мужчина, который только что сам себе признался в том, что отрицал все эти годы. — А если я сейчас скажу, что люблю тебя? — его голос ломается на полуслове. — Здесь, на дне вонючей ямы, с переломом? Это же полный идиотизм. — Ты всегда был идиотом, Игорёк, — шепчет она, прижимаясь щекой к его плечу. Светло-каштановые волосы падают ему на грудь. — Это мы уже выяснили. Сверху, далеко-далеко, слышны голоса. Крики. Лязг снаряжения. Подмога. — Слышишь? — она всхлипывает, смеется и плачет одновременно. — Спасли. — Слышу, — он поднимает руку, касается ее подбородка, заставляет посмотреть на себя. В темноте не видно лиц, но она чувствует, как он улыбается. — Юля. Когда выберемся… я сразу же найму адвоката. — Разводиться? — Бежать. — Он выдыхает. — От Сашки. От третьего брака. От всей этой фальши. К тебе. Если ты… если ты еще хочешь. Снаружи уже светят фонарями, кто-то матом орет про пострадавших. А Соколова просто кладет ладонь на его щеку, на эту ссадину, и целует в уголок губ. Осторожно. Как в первый раз. — Дурак, — ласково шепчет она. — Не набегался ещё. Так уж и быть, подожду ещё немного. Когда их вытаскивают, Шустова грузят на носилки, Соколова идет рядом, держит его за руку и улыбается. Она даже не слышит, как надрывается её телефон. Всё потом — работа, начальство. Потом. В машине скорой, под вой сирены, Шустов закрывает глаза и впервые за много лет чувствует, как с души сваливается броня. Сразу становится легче дышать. И он знает: больше он не сбежит. Потому что незачем. Потому что та, от кого он бежал все эти годы, сидит рядом и держит его за руку. И никуда не отпустит. Даже если он снова полезет в яму.