Свадебный переполох

Я сижу в лаборатории один. Первый час ночи. Передо мной на мониторе выведены образцы ДНК нескольких человек, которые я должен был сравнить ещё вчера. Свет верхней лампы дрожит, гудит, я давно просил Галину Николаевну вызвать электрика, но рука не поднимается напомнить снова. Она же и так зашивается. Сорок четыре года. Пухлый, в очках, суетливый. Это я сейчас про себя. Если бы я был женщиной и меня спросили, в кого бы я влюбился — последним в списке стоял бы такой тип, как я. А я вот влюбился. В свою начальницу. В Галину Николаевну Рогозину. Вспоминаю, как это началось. Наверное, в тот день, когда она вернулась из министерства, злая как сто чертей. Сняла плащ, бросила на кресло. Светлая, почти прозрачная, и верхняя пуговичка расстёгнута. Она стояла ко мне спиной, чуть откинув голову назад, я смотрел, как волосы, собранные в пучок, отливают в свете ламп серебром. А у меня внутри всё перевернулось. Я тогда подумал: «Какая же она красивая». Она улыбается очень редко. Сотрудников зовёт по именам. А если злится — строго по фамилиям: «Холодов, ты что творишь?!», «Холодов, это же элементарная генетика!». И когда она говорит «Холодов», у меня под ложечкой сосёт, потому что я знаю — я её расстроил. А когда она говорит тихо, устало: «Андрей, ну зачем так…», — я готов сквозь землю провалиться, но при этом внутри разливается какое-то дурацкое тепло. Я всё про неё знаю. И про Чечню, где она служила ещё молодой, и про мужа, который погиб там же. Я её никогда не видел в юбке или в платье. Только строгие костюмы. Или парадная форма. Как же Галине Николаевне идёт форменный пиджак! Иногда, если жара или просто усталость, расстёгивает верхнюю пуговицу блузки. Для неё это просто жест, ослабить воротник. Для меня — целое событие. Я стал дежурить почти каждый день. Остаюсь на ночь, подменяю Амелину или Белую, пока они решают свои проблемы. Говорю жене, что запарка, что куча нераскрытых дел, что начальство злится. Жена верит. Или делает вид. А я просто сижу в лаборатории, слушаю, как гудит вентилятор компьютера, и жду. Жду, что она задержится. Что выйдет из своего кабинета с чашкой, нальёт себе воды из кулера. Я знаю, что у неё больная спина, поэтому она стала немного сутулиться. Практически не ходит на высоких каблуках. И когда она проходит мимо лаборатории в полумраке, я смотрю на неё, как пёс. Недавно мы работали над одним делом. Сложные экспертизы, проверки звонков, сверки ДНК. Я стоял рядом со столом, показывая результаты. И тут она повернула голову и улыбнулась. Коротко, одними уголками губ. Сказала: «Ты молодец, Андрюша. Раскрутил сам всё дело. Беги домой». В тот момент я понял, что пропал окончательно. И за эту улыбку и за эти серо-голубые глаза отдам всё. Я начал ловить себя на дурацких мыслях. Что, если бы не жена, не дочка… Что, если бы я был на десять лет старше, а она на десять лет моложе… Бред. Я крутился вокруг неё, как мотылёк. Дурачился, лишь бы услышать её строгое «Холодов». Спрашивал совета по пустякам. Знал, что это глупо, что я смешон, но остановиться не мог. Сегодня я остался снова. Суббота. Все разошлись, тишина, только где-то гудит вентиляция. Я допивал уже четвёртую чашку кофе и смотрел на дверь её кабинета. Свет там не горел, она уехала ещё пару часов назад. И вдруг — шаги в коридоре. Через стеклянные перегородки я увидел высокую фигуру и замер. — Андрей? А ты ещё здесь? — Голос у неё был усталый. Она в плаще, в руках ключи. — Я сумку забыла, представляешь? Заработалась. Она прошла в свой кабинет, я увидел сквозь жалюзи как включился свет. Вышла через несколько минут. Затем снова заглянула в лабораторию. — Андрей, — услышал я её тихий голос. — У тебя что-то случилось? У меня сердце упало в пятки, а потом подскочило к горлу. Я замер. Она усмехнулась, покачала головой. — Я же вижу. — Она поправила воротник плаща. — Глупости всё это, Андрюша. Глупости. И не пей много кофе на ночь. Вредно. Она не злилась. Она смотрела на меня с какой-то жалостью. Или даже с грустью. Кивнула на прощание и вышла. Я остался один. И вот тут, в тишине, до меня дошло. Я сидел, уставившись в одну точку — на дверь, на остывшую чашку. И вдруг ясно, до рези в глазах, увидел не её, а себя. Своими собственными глазами. Пухлый мужик в очках, в вечной клетчатой рубашке. Сидит в пустом здании в субботу ночью. Пьёт четвёртую чашку кофе. Вместо того чтобы быть с семьёй. У него дома жена, которая ждёт. Дочка-подросток, которая скоро начнёт гулять, и её нужно контролировать, а он здесь. Я вдруг вспомнил утро сегодняшнее. Как дочка просила помочь с математикой, а я отмахнулся, сказал, что на работе завал. Как жена вздохнула, убрала тарелку со стола. И я вспомнил, что она тоже красивая. Совсем по-другому, не так, как Галина Николаевна. Моложе. Смешливее. И что я её люблю. Люблю ведь. А Галина Николаевна? Что это было? Я снял очки, протёр глаза. Стало противно. От себя, от ситуации. Я придумал себе женщину. Я влюбился в её седину, в её осанку, в её редкую улыбку. Я влюбился в её боль, в её одиночество, в её погибшего мужа. Я, как дурак, собрал из неё образ, как конструктор, и поставил на пьедестал. Даже усы отрастил — как у Круглова. Думал, она посмотрит иначе. Она посмотрела ровно один раз и спросила, не заболел ли я. Круглов теперь косится, думает, что я его копирую. А я и правда копировал. Только не его — а своё представление о том, каким меня могут заметить. Она же всё поняла. Она, наверное, сто раз такое видела. И ей не нужен пухлый, суетливый подчинённый, который смотрит на неё щенячьим взглядом. Ей нужен покой. Ей нужна работа. И ей, чёрт возьми, никто не нужен, потому что она научилась жить одна. А я — дурак. Я посмотрел на часы. Половина первого ночи. Унёс чашку в буфет, выключил этот нервирующий свет и пошёл на выход. В раздевалке задержался у зеркала. Натуральный Карлсон. И взгляд уставший. Вышел на улицу. Холодно, ветер. Набрал номер жены. Она не спала, взяла трубку сразу. — Ты чего? — голос сонный, но встревоженный. — Случилось что? — Нет, — сказал я. — Я выезжаю. Буду через сорок минут. — Осторожнее там. — Люблю тебя, — сказал я. И сбросил вызов, пока она не успела удивиться. Сел в машину, завёл. Посмотрел на окна здания — там всё было темно. И подумал: а ведь она права. Глупости. Она осталась красивой женщиной. С очаровательной улыбкой, которая появляется раз в год. С тёмными костюмами и расстёгнутой пуговицей. Она осталась моей начальницей. А я остался Андреем Холодовым, криминалистом. У которого есть жена, дочка и своя жизнь. И это хорошо. Это правильно. Домой я ехал и думал о дочкиной математике. Завтра воскресенье. Посидим, порешаем задачи. А в понедельник приду на работу, и всё будет как прежде. Она будет звать меня «Холодов», если я накосячу. И «Андрей», если всё в порядке. И я буду работать. Только дежурить за всех больше не буду. Хватит.