Розы, дым и пепел

      — Хозяйка, не молчите, — его голос льётся как мёд, тягуче-сладко, так легко можно заработать себе кариес. Иклис перенял её привычки, ведь этот тон, эта провокация в каждом сказанном слове просто не могла принадлежать ему. Некоторые сочли бы это милым. Ча Сиён тоже бы сочла, не будь у него нож, наставленный в притык к перебинтованной шее. Это совсем не мило… Впрочем, с какой стороны посмотреть.       Разве Иклис — покорный и преданный пёс, охотно ластящийся к её рукам, мог убить свою хозяйку?       Да. Ещё как мог.       Ча Сиён очень сильно его недооценила — это её самая большая ошибка.       Она блёкло улыбается и практически сразу кривится, из разбитой губы начинает сочиться кровь. Иклис выразительно поглядывает на бледные тонкие губы девушки, не единожды прокусанные им с садистской нежностью в моменты злости.       — Ну же, хватит так упорно молчать, — лживо-досадливо дуется юноша и смотрит жалобно, с непривычной для него искренней тоской во взгляде. — Неужели это не так? Не смей, слышишь, Пенелопа? Не смей лгать мне, — лезвием он надавливает сильнее и капля крови рисует неряшливую полосу на бинтах, расцветая алыми бутонами азалий на белоснежной рубашке.       «Ими легко перегрызть горло», — буднично в такой абсурдной ситуации думается Сиён, глядя на скалящегося Иклиса. Она тоже не смеет отвести взгляд от пепельных, дьявольски красивых и опасно прищуренных глаз. От Иклиса всегда опасностью веяло за версту, но она упорно игнорировала звоночки, обращая внимание только на цифры в индикаторе симпатии.       — Давайте, я Вам помогу.       Вдруг становится душно.       — Повторяйте за мной.       Сиён закрывает глаза. Лишь бы не чувствовать тупую фантомную боль, лишь бы не видеть чужие пепельные глаза, что пленят её, но в тоже время терзают.       — Я.       Юноша понижает голос и это похоже на змеиное шипение.       — Люблю.       Безжалостно принимается давить сильнее, рукоять хрустит под его напором.       — Тебя.       Девушка гулко сглатывает, её сердце стучит в горле, как у зайца, загнанного в угол волком, отдаётся грохотом крови в ушах и болью в висках. Она не может ослушаться. Да и не всё равно ли ей? Для неё теперь такие слова — не более, чем пустой звук. Они падают вниз с грузным звуком, не взлетая, не порхая и не окрыляя. Они катятся по полу шариками чёрных ониксов из ожерелья, подаренного ему когда-то давно, и закатываются в тёмные углы подвала её разума и их, в общем-то, даже поднимать не хочется — всё равно разбились.       — ... Я люблю тебя, — Сиён тянет три слова, только легче Иклису от них не становится. Он впивается в её лицо глазами, словно тонкими иглами под кожу; он расстроен, он зол, его мания возросла до опасного уровня — индикатор над головой заливает чёрно-кровавая гниль, замочная скважина поглощена липким чернильным мраком, а его глаза — эти серые радужки когда-то выглядели обнадёживающими и даже невинными — теперь налиты кровью и потребностью в её любви.       Любовь убийственна, чиста и невинна, не подлежит, сука, объяснению и пониманию, за что можно любить того, кто причиняет тебе ужасную боль.       — Повторите, — шёпотом требует Иклис. Сиён чувствует, как у неё скручиваются в узлы внутренности, а в глотке встают поперёк три ненавистных слова, но она заставляет себя произнести их вновь:       — Я люблю тебя.       — Ещё раз.       — Я люблю тебя.       — Ещё.       Сиён повторяет снова и снова, но осмысленнее от этого признание не становится. Она даже не считает, но помнит, что Иклис заставляет повторять это по нескольку раз на дню, чтобы самого себя же обмануть, прежде чем лезвие перестаёт давить на сонную артерию. Иклис в бесчётный раз стелется к её ногам, не определившись, обнять или задушить её, тычется по-собачьи в плечо.       — Соврите мне, что я — единственный.       — Ты — единственный, Иклис.       Получается безразлично и измученно.       Иклис смеяться от этого хочет, притом надрывно, но только выпрямляется и с садистской улыбкой гладит по чёрным, как смоль, отросшим волосам, заглядывает в глаза, желая отыскать там хоть капли эмоций, терзает её губы, пока они не опухнут и не будут ярко-красного, сладкого цвета, под цвет волос Пенелопы.       Иклис знает-знает-знает, что она его не любит и никогда не полюбит, знает, что это всё — ложь, достигнутая угрозами и шантажом, знает, что глаза хозяйки смотрят так щемяще нежно отнюдь не от великой любви — ей там, внутри, должно быть, сейчас от себя противно, просто потому, что она не может любить его так же отчаянно, безудержно и преданно, будто бы вот-вот в кожу врастёт, в ней же навеки и оставаясь.       Иклис совсем не хочет признавать, что внутри от этого знания он немного       р а з б и в а е т с я.