Последний Созидатель

Когда Рид входил в Белден, Империя уже погрязла в войнах за территории. Несмотря на все разрушения, что принесла с собой орда, весть о смерти Императора распространилась быстро и многие местные феодалы стремились укрепить власть всеми доступными способами. А потому локальные стычки разгорались повсеместно, перерастая в гражданские войны — одни хотели расширить владения, другие пытались сохранить то, что у них осталось. Сошествие Культа ввергло харамов в отчаяние и это стало началом большего хаоса. Измученные неравной битвой с Созидателем, люди хотели доказать свою значимость и силу за счёт других, и это был конец. Империя разваливалась на части, а те, кто выжил делились на два лагеря: те, кто продолжал войну и те, кто пытался её избежать. Рид, уводивший орду на юг, к берегам давно забытой родины, наслаждался последствиями своей мести, путь и не позволял себе проявлять злорадство открыто. Дорога, что вела к Белдену, казалась непреодолимым рубежом. Иногда хотелось дать себе оплеуху, чтобы сполна поверить, что он ступил на этот путь добровольно, но не потому, что снова должен попасть в цепи, а чтобы навсегда их сорвать. Происходящее казалось сном и чем ближе был Белден, тем сильнее разрастался страх. Рид боялся себя, своего гнева, прошлого и грядущего. Будь всё иначе, можно было бы продолжить убеждать себя, что Белден перестал быть родиной, а он сам никогда не был рабом, но все кости уже брошены, а вернуться было также сложно, как и идти вперёд. Где-то на закромах сознания шевелились воспоминания, норовя сорвать оковы, чтобы снова терзать уставший разум. Старые шрамы на запястьях отзывались фантомными болями, ныла спина, возводя перед глазами картины о том, как кнут рассекал кожу, заставляя плоть выворачиваться наружу. И хотя Рид думал, что шрамы утратили свою власть над ним, когда на горизонте появился Белден, он понял, что ошибался. Второе важное осознание причиняло боль, взывало к гневу — рабом Рид остался навсегда. Просто менялась рука, душившая свободу. Сначала харамы, потом Весифер. Свобода всегда была иллюзией, а кормить её было приятно. Упоительный самообман, настолько искусный, что почти похож на правду. Наверное, потому Рид и врал всем вокруг, пока был жив — тогда было проще врать себе. Можно примерять маски, вводить в заблуждение саму судьбу, но убежать от себя нельзя. А потому Рид не смог отказаться от Белдена, это бы означало отказаться от себя самого. Мередит ощущала настроение Рида, видела на его лице застывшее выражение, смесь страха и закостенелой боли, но не могла помочь, хотя и хотела. А Рид не мог сказать ей, что сам факт того, что она пошла с ним, прибавлял сил, заставлял испытывать пределы своей смелости. Оставить Мередит среди мёртвых означало окончить свой путь возмездия в Империи. В таком случае, Рид бы напал на Аварель, вызвав гнев эльфов и самой Матери. И он бы позволил им себя убить, потому что наотрез отказывался повторять судьбу прежних Созидателей. Кто знает, что хуже: стать проклятием среди живых или добровольно выбрать вековое заточение среди скал, без цели и выхода? Сказать точно мог лишь тот, кому приходилось делать такой выбор. Остров раскинулся перед глазами слишком быстро, а Рида ожидало разочарование. Имперский флот готовился отчалить, ведь к моменту последнего акта великого возмездия все харамы в Эмероне уже знали, что Созидатель непобедим, а противостоять орде невозможно. Потому рабовладельцы бежали, бросая самых смелых на растерзание судьбе. Некоторые ещё надеялись отбить атаку бывшего раба, но их было гораздо меньше, чем Рид предполагал. Он думал, что это будет великий, прекрасный бой, способный принести сладкую жертву его богу, а его встретила жалкая оборона. В сравнении с тем, какую боевую мощь преподнесли Форфилд и Империя, защита Белдена выглядела уныло, почти даже скучно и слегка безнадёжно. Мередит пришпорила лошадь, поравнявшись с Ридом, который рассматривал опустошённый город, служивший сухопутным коридором между Кровавыми Водами и Белденом. Занять Варрис означало отрезать путь на материк для тех, кто не успел отбыть вместе с флотом. Выгодная позиция, если вовремя воспользоваться, но отчего-то Рид был уверен, что Варрис возьмёт без боя. По крайней мере бой если и будет, то не таким, как те, к которым он привык. — Они убегают, — сказала она, бросив взгляд в сторону моря. Шум волн уже ласкал слух, но от этого становилось лишь тревожнее. — Пусть бегут, — ответил Рид. Пока Мередит рассматривала горизонт, он рассматривал её. Вспоминал жизнь на том бледном лице, вытирал воображением синяки и следы смерти с её тела, искал знакомое выражение в чёрных глазах. — Я думала, смысл мести не в том, чтобы дать им уйти, — наконец, Мередит обернулась, вздохнула, будто Рид был ребёнком, которому нужно объяснять правила игры. Тяжёлый хрип вырвался из её груди болезненным напоминанием о том, что объединило её и Созидателя. — Далеко не уйдут, — хохотнул он, подмигнув. — Как только я войду в Аримонт, объявлю охоту. Их будут искать и выдавать по всему Эмерону. — Ты думаешь, станут? Рид кивнул. — Выбора не будет. Они боятся, о нас уже знают везде. И они будут гораздо охотнее сотрудничать под страхом новой войны. Охота будет, и она будет успешной. — Как ловко судьба бросила кости: охотятся не на нас, охотимся мы. — Это справедливо, Дита, — Рид протянул ей руку, и Мередит с улыбкой вложила в его ладонь свою. — Я долго думал о справедливости, о жестокости. Стал жестоким, но лишь во имя справедливости. Здесь всё началось для меня, здесь и окончится. С охоты начался твой путь, ею должен и закончиться. Белден подарит нам покой. — Я не хочу тебя отпускать, — погрустнела Мередит. — Всё в мире меняется, но уже не для нас. Другие будут жить так, как хотели мы, а я завидую. — Ничего не меняется, меняются лишь маски. Мир остался прежним, просто сменились роли. И ты не отпускаешь меня, а освобождаешь. — Эта мысль не облегчает бремя, — она отвернулась, её пальцы сильнее сжали закованную в перчатку руку Рида. Между ними повисла тишина, но она больше не была пустой, не разделяла их. Мрак стал убежищем, а не преградой. Можно было больше не прятаться, не бояться, потому что самое страшное они уже разделили. Рид картинно поцеловал пальцы Мередит, а она ответила хриплым смешком. Этот недолгий момент, когда им было позволено притворяться живыми, померк, растворяясь в воздухе, что уже пропитался вонью смерти и грядущей боли. Улыбка спала с лица Мередит, а Рид заставил себя отпустить её руку. Голос Гнева снова оскалился, орда двинулась в последний бой.

***

Варрис встретил пустотой и живописной картиной рабства. Остались лишь эльфы — живые и мёртвые. Некоторые харамы убивали рабов просто из злости, оставляя целые груды тел прямо на улицах. Те, кто выжил едва ли считали, что им повезло. Грязные, оборванные и такие тощие, что от одного взгляда на них становилось плохо. Он глядел в их лица и находил знакомое выражение — причину, по которой годами не смотрел в зеркало, избегал любых напоминаний о своём происхождении, заставлял себя забывать собственное имя. Рабы боязливо пялились на орду, что тянулась следом за Созидателем и его женой, которая теперь выглядела так, словно перед ней развернулся Бунт Стихий. Она переводила ошалелый взгляд от рабов к Созидателю и обратно, а он избегал этого взгляда, боялся обнажить простую, но постыдную правду — он всё ещё чувствовал себя одним из этих рабов. Эльфы постепенно выходили навстречу Созидателю, самые смелые подходили совсем близко, чтобы убедиться, что Рид действительно был одной крови с ними, а когда видели идущего рядом Императора, отступали, давая дорогу. Весифер соблазнял смертью и болью, но занести меч над эльфами Рид не мог. Просто физически. Понимал, что они все уже давно умерли духом и умом, но всё равно пальцы отказывались слушаться. Это было совершенное безумие — идти знакомой дорогой, прямо в сердце Ванадирра, из которого Рид с таким трудом вырвался, при этом желая боли и смерти, но не имя сил это всё забрать. Боль рабов и без того питала Созидателя, а смерть стоило сохранить для тех, кто заслужил. — Обыщите дома, — скомандовал Рид, обращаясь к орде. Мертвецы зашевелились, разбредаясь нестройными группами во все стороны. — Найдёте харамов, ведите сюда. — Здесь харамов не найдёшь. Они кучкуются ближе к морю. Одни ждут корабли, другие тебя. Это же из-за тебя они разбегаются, да? — спросил эльф. С виду он был чуть старше самого Рида, но точно сказать было сложно. Рабство всех заставляет выглядеть старше. — Да, — Рид спешился, окинув взглядом раба. Их глаза носили одно выражение, убить такого означало бы убить часть себя. По этой же причине не хотелось поднимать мертвых эльфов. Позорное место среди орды принадлежало совсем другому племени. — Когда начали убегать? — Несколько Лун назад, когда пошли слухи, что слуга Весифера движется к Полям Алларды. Досадливо дёрнув щекой, Рид тяжело вздохнул. Кто знает, как далеко эти выродки могли успеть убежать. Значит, охота затянется. — И как Мать тебя ещё не наказала? — послышался вопрос из толпы. Рид коротко хохотнул, но в его смехе не было ничего от радости и веселья, то была мрачная насмешка над судьбой, над Матерью, над самим собой. — Она уже давно забыла меня, всех нас. Я молил её, но она не слушала, я звал её и она молчала, а теперь придёт наказывать меня? — он двинулся вперёд, жестом подзывая рабов к себе. Одни сделали несколько робких шагов к Риду, другие остались стоять на месте, но он на них даже не смотрел. В нём разгоралась многолетняя ярость. — Пусть накажет меня, если сумеет переступить через гордость. Мы недостойны её любви, её милости, а значит, не ей нести нам наказания. Мать забыла нас, потому что наша кровь недостаточно чиста для её любви. Разве я не прав? Злость вела безумные танцы с отчаянием, и в тот момент Рид понял, насколько сильно желал сказать всё, что говорил в тот момент. Эльфы слушали, опустив глаза. Немногим хватало смелости смотреть на Созидателя, ещё меньше находили в себе силы согласиться, но и отрицать тоже не могли, а потому оставалось лишь молча слушать. — Где была Великая Мать, когда харамы пришли по нашу свободу? Разве мы недостаточно умоляли? Шестьдесят пять лет она была слепа к нашим страданиям. Харамы сковывали нас цепями, убивали наши тела, нашу свободу, душили, насиловали и кормили своим псам наших близких и детей, отправляли во Мрак целые поколения, а где же была наша Мать? — Рид тяжело дышал, по телу гуляла дрожь и это было заметно. Мёртвый голос пропитался сталью и давними болями и, чем больше он говорил, тем больше рабов начинали слушать его по-настоящему. — Я стоял на этой земле пятьдесят лет назад и смотрел, как харамы отрезают голову моего брата, и я умолял, я взывал, но меня никто не услышал. Моя кровная мать кричала в пустоту свои молитвы, когда харамский солдат оставил её вдовой, а Первородная молчала. Где она была? Почему не наказала тех, кто заслуживал? Я сам убил харама, который был мне отцом, я сам наказал его за то, что он сделал меня ненавистным бастардом. И Азарис мне не помогла. Когда я бежал, а харамские псы отрывали от меня куски, Мать не слушала меня. Все, что она мне дала, это безразличие, а я отвечу тем же, потому что настал час возвращать долги. Накажи меня за эти слова, Первородная, если сумеешь побороть презрение к проклятым! Последние слова Рид уже кричал, а затем крик сменился горьким смехом, а он сам выглядел так, будто рассудок вот-вот покинет его. И всё равно кричал, распаляя гнев, становился сильнее с каждым словом. Рид знал, что боги его слышат, но больше не боялся ни одного бога, кроме Весифера. Проклятым эльфам — проклятые боги и, если таковы правила баланса, пусть кто-то попробует оспорить этот факт. Мередит слушала Рида со слезами на глазах, а он не находил смелости посмотреть на неё. И это было смешно — бросая вызов богам, но бояться видеть боль. Он знал, стоит посмотреть и его уверенность исчезнет, потому что в тот момент Рид говорил о вещах, которые хоронил в себе долгие годы. Мередит слышала эту ужасную правду впервые и это ранило её, но всё равно не так, как самого Рида. Обнажая мрачные страницы собственного прошлого, он наносил себе удар каждым словом, но это была необходимая жертва. Эльфы должны были пойти за ним. — Меня услышал Весифер, — поборов приступ нездорового веселья, продолжил Рид. — Из всех богов, проклятых и вознесённых, лишь Отец Мрака услышал. Я скажу вам правду, которую познал в смерти: боги существуют. Им просто нет до вас дела. Так зачем же вам отдавать души и тела тем, кто вас не слышит? Мать оставила нас уже давно, пора освободиться. — Служением кровавому богу? — послышался слабый голос. — Служить нужно добровольно. Я приму тех, кто хочет служить, но не стану вынуждать. Я не враг своему народу, — Рид понизил голос, задумался. Несколько мгновений молчал, глядя в пустоту. Его глаза пылали странным огнём, балансируя между безумием и безразличием. Тем временем Мередит впитывала каждое его слово, пока по бледным щекам бежали слёзы, которые она больше не старалась спрятать. Рид сморгнул наваждение и продолжил уже спокойнее: — Я родился рабом и всегда им был. Я не смогу исправить то, что уже было сделано, но могу не одевать на вас новые оковы. Идите со мной в Аримонт, и вы получите свободный Белден. Я поведу свою орду дальше, один или с вами. Голос Гнева будет петь мне о нашей боли и вершить справедливую месть. Харамы ещё остались здесь, пора вырвать наши жизни из плена и отомстить. Идите со мной или бегите, но если идёте, то мой меч несёт гнев за вас, за всё, что у вас было, что осталось и ещё только будет. Эльфы начали сходиться активнее. Некоторые боялись, другие уже были готовы идти за Созидателем, даже если едва переставляли ноги. А Рид улыбался, своей привычной, мрачной улыбкой внушал уверенность и жажду мести. И всё же в его словах было отчаяние. Он хотел, чтобы эльфы шли добровольно, хотел принятия в глазах своего народа, хотел быть тем, о ком они просили Мать, когда были не в силах вырвать свои жизни и свободу из власти стали и крови. — Не бойтесь моей смерти, — Рида бросало в дрожь от каждого взгляда на рабов. Чем больше он смотрел, тем больше злился, вспоминал каждый день, когда был таким же и выглядел точно так же, как выглядели они. — Я умер, чтобы ваши молитвы осуществились. Я пришёл, чтобы сделать то, о чем вы мечтали каждый раз, когда вас сводили с ума лязг цепей и крики ваших близких. Моё сердце не бьётся, но жизни во мне достаточно. Разве вы не ждали того, кто положит конец вашим страданиям? Неужели не мечтали вершить жестокую месть, воздавать харамам за каждый день, что вы провели в муках? Я знаю, что мечтали, потому что я сам мечтал. Я чувствую эту жажду в каждом биении сердца. Так идите за мной и вместе мы вернём нашу свободу. Возвращаясь к лошади, Рид не оборачивался — знал, что большинство пойдёт. И пусть они не разделяют власть Весифера, они желали мести. Рид чувствовал их боль, их гнев и жажду и понимал, что его слова попали точно в цель. Потому что только он один знал, куда нужно целиться, чтобы пробудить эльфов ото сна, сбросить с них рабское клеймо и вернуть остатки того, чем они были прежде. Кадавры выводили харамов, но совсем не тех, которых Рид ожидал найти — каторжники из всего Эмерона. В лицах некоторых из них даже можно было найти знакомые черты, у одного на шее сидела уже знакомая оса. Невольно вспомнив Браденмейн, Рид с любопытством склонил голову, рассматривая пленников, которые шарахались от кадавров. — Интересно, а с вами что делать? — Гектор? — позвала Мередит, а Рид впервые на неё посмотрел. Лёгкая улыбка тронула его уста, Мередит спешилась, подошла и заговорила так, чтобы её слышал только он один: — Не убивай. Они здесь пленники, как и эльфы. — Безгрешных на каторгу не ссылают, — парировал Рид. — Вспомни себя, за что самого на каторгу ссылали? — она схватила его за предплечье, не давая обнажить меч. — Ты не палач. Тем более, если оставишь всё как есть, кто-то может пойти с тобой. — Они и так могут пойти со мной, если я захочу, — его лицо дрогнуло в гневе. — Созидатель пришёл вершить правосудие, а не бойню. Они увидят и будут знать, что ты умеешь быть милосердным. Гектор, пожалуйста. Я ведь тоже человек. — Не равняй себя к ним! — В тебе говорит гнев, прибереги для боя. Их поддержка нам нужна, не только в войне, понимаешь? Рид вздохнул, рассматривая лицо Мередит, и задумался. Сколько бы лет не прошло, а он так и не сумел научиться ей отказывать. Если она хотела, нельзя было не исполнить. — Ладно, хорошо, — он едва сумел усмирить порыв, повернулся к толпе. Харамы с благоговением смотрели на Мередит — они-то точно понимали, о чём она просила Созидателя. — Можете идти, — процедил, недовольно скривив губы. — Куда? — спросил харам, стоявших ближе всех. — Моя проблема? — рыкнул Рид. — Или воевать за проклятых эльфов захотелось? — А если захотелось? — голос был отдалённо знакомый, но вспомнить человека, которому он принадлежал, оказалось невозможно. Через толпу каторжников продирался харам, нагло расталкивая всех на пути. В спину ему били недовольные возгласы и слабые возмущения, а Рид с интересом ждал, пока доброволец подойдёт ближе. Как только харам вышел вперёд, вздёрнув подбородок, по коже пробежали мурашки. Неожиданно для себя самого, Рид вскинул брови, смешно округлив глаза. — Шершень? Я думал, Эрмод тебя убил. — А я думал, ты сдох по пути сюда. — Ну-у, все любят приврать, когда это полезно. — Он отправил всех Ос в Белден, нас осталось совсем мало. Всего несколько человек. Я пойду с тобой. — И с чего бы это? Мне нечем тебе платить, — Рид нахмурился. — Я предпочитаю выбирать сторону победителя, — пожал плечами Шершень. — Браденмейн пал, Форфилд тоже, а дальше я не дойду. — Ладно, — Рид изобразил картинное удовольствие и обернулся к орде. Меч взмыл в воздух, кадавры зашевелились. — Те, кто пойдёт со мной, ищите себе оружие. Мертвецы выстроились за Созидателем. Большая часть эльфов разбрелись в поисках оружия, некоторые харамы тоже, а Рид так и остался стоять возле лошади, пытаясь сбросить с себя резко накатившее оцепенение. Встречаться с призраками прошлого оказалось сложнее, чем он думал. — Гектор, мне жаль, — тихо проронила Мередит, подходя. Её мягкая рука коснулась плеча, она прижалась щекой к холодному наплечнику. — То, что ты сказал… теперь я понимаю, почему ты молчал, почему врал. Она осторожно откинула прядь волос с лица Рида, а затем невесомо коснулась губ поцелуем, а он пытался сбросить с себя оцепенение. Хотелось обнять Мередит, поблагодарить снова за всё, что она делала, но слова отказывались складываться в нужном порядке, а руки так и не позволили ощутить необходимые объятия. — Эта месть стоила всего, — серьезно прошептала Мередит, обхватив его лицо ладонями. Словно пыталась убедить их обоих в правдивости своих слов. — Ты слышишь? Всего. Мы её заслужили. Ты должен знать: если боги от тебя отвернулись, это не значит, что ты один. — У меня есть ты, — наконец, заговорил Рид. — Если этого достаточно… — Когда боги надо мной смеялись, мне улыбалась удача и я нашёл тебя. Если всё это вело меня к тебе, к этому дню, то я не жалею ни о чём. Мередит подарила ему горькую улыбку, поцеловала шрам на щеке. А потом помрачнела, в её глазах вспыхнул гнев. — Я тоже. Пусть у нас не было той жизни, которую мы хотели, пусть у нас забрали саму жизнь, но мы нашли друг друга в смерти. Я буду рядом, до конца. Мы покинем этот мир вместе. — Так и будет, — ответил Рид, поднимая глаза к небу. Ветер крепчал, грозил скорой бурей. Небо затянули тяжёлые тучи, что грузно нависали над головой, словно готовые порваться в любой момент. Отчего-то мелькнула мысль, что в тот день дождь должен был быть кровавым, но вопреки мрачным фантазиям Рида, капли, упавшие на его бледное, уставшее лицо, были совсем обычными. В те времена, когда казалось, что мир вот-вот разорвёт себя на части, неизменные вещи приносили покой. Природа оставалась верна себе всегда, и в этом Рид находил отражение баланса. Среди хаоса, в который погрузился его разум, обычный дождь стал оплотом порядка. Он вздохнул, смахнув с лица дорожки воды и, наконец, ощутил сладкий вкус свободы. В тот день балом правил Созидатель, но Рид чувствовал себя живым и теперь жизни в нём было больше, чем когда-либо. Это было похоже на первый вздох, как будто с плеч свалился титанический груз, и он впервые дышал полной грудью. Мередит заметила перемену в его настроении и теперь улыбалась, почти так же, как раньше.

***

Аримонт был обычным портовым городком. До того, как Империя обосновалась в Белдене, именно Аримонт делал остров райским местом. Торговля всегда шла активно, в порту часто не было места, свежая рыба и запас специй, ярмарки и смеющиеся эльфы, которые отчего-то совсем не боялись своих проклятий. Дома, выкрашенные в песочные цвета, приветливо улыбались морскому солнцу, позволяя солёному воздуху оставлять узоры на стенах. Крики чаек сменялись воплями детей и Аримонт жил, а не выживал. Всё это было частью прошлого, которого Рид не застал. Об этом рассказали эльфы, которым хватило смелости пойти за Созидателем. Слушая их истории, он испытывал странную грусть, почти даже скучал по временам, в которых никогда не жил. Наверное, у него могла бы быть хорошая жизнь. А может, он бы тогда вообще не родился и Эмерону не пришлось бы испытывать на себе последствия сошествия Культа. Рид откидывал от себя эти мысли, ведь они не приносили ни покоя, ни утешения. А вместо залитого солнцем городка, который рисовало воображение, Культ встречала побитая штормами пустыня. Лачуги, формировавшие витиеватые улочки, лишь отдалённо напоминали те прекрасные домики из воспоминаний бывших рабов. Теперь это были просто прогнившие постройки, пропитанные чужой болью. Вместо украшений вдоль каменных дорог можно было увидеть лишь позорные столбы, на которых всё ещё висели разлагающиеся тела и Рид не смел ни глядеть на них, ни возвращать. Харамы действительно отбывали. Их было много, все за раз уйти не успевали. И они кричали друг на друга, складывая свои пожитки в ящики, чтобы в спешке сгрузить на корабли, тревожно качавшиеся на волнах. Море знало, что харамы останутся в Белдене навсегда, но по обыкновению молчало. Шум ветра и стена дождя прятали Созидателя и его орду. Что же, природа часто была самой верной союзницей. Они атаковали слаженно, Рид даже не обременил себя чётким приказом. Бывшие рабы и каторжники побежали вперёд, а следом за ними двинулась орда во главе с Созидателем и его женой. Он командовал лишь своими кадаврами, живым позволял вершить месть по-своему, но отчего-то чувствовал нужду их защищать. А потому вместе с эльфами сражались мёртвые харамы, ведомые волей проклятого бога. Лязг мечей и вопли терялись в звуках шторма, пока Созидатель вёл свой последний бой. Он знал, что это конец его великой войны и путешествия длиною в жизнь, но почему-то по-прежнему ощущал небывалый прилив сил и неестественную жажду жизни. Словно был рождён лишь для этого момента — смотреть, как Голос Гнева рассекает тела, а кровь харамов смешивается с солёной водой, когда их трупы забирает море; сражаться со своим народом за всё, что было и будет; наблюдать за Мередит, которая дралась с такой яростью, что могла затмить самого Созидателя. Глядя на неё тогда, он думал о её красоте, что отказалась подчиняться самой смерти. Руки сами направляли меч, Созидатель вёл орду, а Рид позволял себе мгновения слабости. — Дита, корабли! — крикнул он, пытаясь перекричать вой ветра и какофонию боя. Несмотря на шум, она услышала. Резко развернулась, по лицу хлестнули мокрые волосы и Мередит бросила своё внимание на корабли харамов. Рабовладельцы пытались сбежать. И даже гнев моря пугал их не так сильно, как Созидатель, а потому Рид решил лишить их последней надежды — так, как они лишали надежды всех, кого истязали в Белдене. Мередит возвела руки к мрачному небу, словно её силе и гневу подчинялась сама буря, и обрисовала уже знакомый Риду жест. Звук, с которым лопалась древесина, утонул среди волн, но крики харамов всё же усладили Созидателя. Они трепыхались в воде, как щенки, хватаясь за свои пожитки, и с ужасом смотрели на Мередит, которая была уже готова исполнить очередной пируэт в этом танце смерти. Рабовладельцы видели, как идут на дно их корабли и, наконец, решились принять полноценный бой. Стрелы летели в Созидателя, его орду, даже в Мередит, прошивая её доспех, но она не оборачивалась на стрелков, всецело занятая судами. Она несла разрушение и смерть с таким изяществом, что была похожа на саму Госпожу Восьми Морей. Легендарная морская дева Селитэ могла бы склониться перед этим грозным актом войны и мести, и это не оскорбило бы её бурный, как само море, нрав. Когда посыпалась новая волна стрел, Рид дал команду кадаврам и те стали прикрывать эльфов и каторжников, сражавшихся на стороне Культа, некоторых даже закрывал сам, с ним рядом сражалась молодая женщина и старый харам. Они ловили каждое его движение, отбивались наравне с познавшим смерть и Рид чувствовал, как кипит в их сердцах жизнь. Они заражали его этой жизнью, а оттого бой становился лишь слаще. Харамы спускали псов — гончие, от вида которых у Рида сводило зубы, рвали мертвецов, пытались добраться до Созидателя. Эльфы выпускали в животных стрелы и периодически в воздухе застывал жалобный вой, быстро сменявшийся рычанием. Перед лицом мелькнула слюнявая, кровожадная пасть, но Рид успел ударить наотмашь — пёс упал на бок, но быстро вскочил, оскалился. В груди зашевелился давний страх, лодыжку пронзила боль. Второй пёс вцепился в ногу, а Рид занёс меч. Это заняло всего пару мгновений, но даже этой форы хватило и преимущество резко убывало. Он не мог драться с харамами, пока его окружала свора псов и казалось, ей нет конца. Рабы и каторжники помогали отбиваться, но падали жертвами гончих псов сами. Хищные зубы вырывали из их тел плоть и Рид знал — как только эти твари попробуют кровь, их остановит лишь смерть. А затем страх сменился гневом. Когда очередная собака прыгнула на него, Рид схватил её за шею и резким движением вывернул морду в другую сторону. Иному псу отсёк голову, ещё один вцепился в руку, их по-прежнему было слишком много. Слюнявые пасти постоянно норовили вцепиться и отпускали только испустив дух, вырывали пластины доспеха на ногах, кусали за лодыжки и бёдра. В какой-то момент их стало слишком много и Рид упал, хаотично отбиваясь. Псы скулили, когда в них попадали стрелы, и через набег лохматых тел Рид видел ту самую молодую эльфийку, которую прежде закрывал собой от лучников. На её лице застыла гримаса злобы и страха, но она продолжала методично спускать тетиву, постоянно перемещаясь, вырывая из остывающих трупов животных окровавленные стрелы, чтобы снова отправить их в полёт. И это не могло длиться бесконечно — псы стали кидаться на неё, но она ловко отвешивала им пинки на ходу. Рид зарычал, уклоняясь от слюнявого укуса и схватил собаку ладонью за нижнюю челюсть, второй ладонью обхватил верхнюю, а потом резко дёрнул. Псина завизжала, вывалив язык. Рид отпихнул её от себя, нашёл взглядом эльфийку и, превозмогая боль, закричал: — Беги! Оставшиеся псы цеплялись за ноги, бока, норовили добраться до шеи, но Рид отбивался лишь инстинктивно, наблюдая, как его храбрая, но хрупкая защитница проигрывает свой первый и последний бой. Она лишь успела бросить на него беглый взгляд прежде, чем собаки сбили её с ног. По грязной земле заструились кровавые ручейки, а эльфийка задёргалась в агонии. Они рвали её тело, выгрызая мясо до костей, разбрасывая внутренности во все стороны и казалось, их пасти улыбаются Созидателю. Казалось, они знают, насколько сильно Рид их боится. Крупный пёс не успел броситься на Рида, заляпать кровавыми ошмётками лицо. Послышался короткий скулёж и кобеля разорвало на части. Он лопнул, как мыльный пузырь, разбрасывая во все стороны бордовую жижу. А Рид вспомнил, где видел подобное зрелище, и кто был способен на такие живописные жесты. Мередит отбивалась от собак при помощи привычных силовых волн, взрывала их тела и головы, шаг за шагом приближаясь. — Дита, — хватаясь за её руку, прохрипел он. Убедившись, что Рид способен сам стоять, Мередит нервно улыбнулась: — Не удивительно, что ты не любишь собак. В ответ он лишь слабо кивнул, а потом склонился за мечом. Весифер уже начал исцелять тело, а потому боль отступала. — Ещё не всё. — Знаю. Справишься? — Ну, если только у них кончились собаки… — мрачно пошутил Рид. Мередит ломано хохотнула, прерываясь на громкий хрип, обломала стрелу, засевшую в плече, и внезапно подмигнула. — Я прикрою, идём. И протянула руку. Рид ухватился за протянутую ладонь, а Созидатель оскалился, когда почувствовал, что бой сбавляет обороты. До покоя, конечно, было далеко, но таких кровавых и зрелищных картин уже можно было не ждать. Они ворвались в очередную схватку плечом к плечу, наравне, а Рид поймал себя на мысли, что Мередит действительно была особенной. Среди женщин, среди людей. Он никогда не причислял её к харамам, потому что все его мнения об этой породе её не касались. Она прошла с ним войну, смерть и плен проклятого бога и по-прежнему была готова стоять до конца, даже когда их любовь потерпела разительные перемены. Ветер гнал их обоих в спину, капли отзывались гулким стуком, разбиваясь о плечи, лицо, смывая кровь — чужую и их, но оба упрямо продвигались вперёд, не страшась ни стрел, ни стали. Он переступал через тела эльфов и каторжников, но был не в состоянии их поднять, как часть орды. Наверное, даже в рабстве Весифера, Рид не был настолько жестоким. Можно было пленить харамов, работорговцев, но не делать пленниками тех, кто был в плену и прежде. Среди калейдоскопа мёртвых лиц, окружавших его, Рид заметил Шершня. Бывший лидер Ос лежал среди тел, раскинув руки, на лице застыла маска боли, глаза бездумно пялились в гневное небо. На боку харама расползалось кровавое пятно — кто-то проткнул его копьем и оставил умирать. Глядя на эту картину, Рид ничего не чувствовал. Просто потому, что Шершень заслужил всё, что получил: и каторгу в Белдене, и вечный покой среди звёзд. И это было справедливо. Орда вытесняла работорговцев, с каждым часом их становилось всё меньше, а когда мёртвых стало гораздо больше, чем живых, Рид, наконец, позволил себе остановиться. Голос Гнева больше не пел, в груди начала разрастаться пустота. Он просто стоял, позволяя дождю смывать с себя грязь и кровь, надеялся, что ливень сможет смыть и смерть, но природа не была настолько могущественной. Его глаза угасли, лицо расслабилось. Тяжело выдохнув, Рид принял штиль пустоты, как старого друга. Откат стал наказанием, забрал с собой то трепещущее чувство, с которым он шёл в последний бой. Осознание конца отдавало знакомой обречённостью и эту обречённость усугубляла тяжёлая реальность: месть не принесла ни покоя, ни облегчения. У него ещё остались незаконченные дела, но это были лишь завершающие штрихи в кровавой картине, которую он уже окончил. Принося в жертву Весиферу сотни тысяч харамов, Рид надеялся, что эти смерти усмирят его гнев, его боль, утолят жажду, а когда этого не произошло, нахлынула безысходность. Если даже такая война не смогла изменить его суть, исправить прошлое, значит, уже ничего не изменит. Оставалось лишь принять смерть от руки той, кого Рид любил при жизни и за гранью смерти. Сначала на размытую дождём землю с глухим звуком упал меч. А затем упал на колени и Рид. Просто сидел и слушал дождь. Крики последних харамов больше не волновали его душу, всё потеряло значимость, а потому оставалось лишь сидеть и рассматривать свои руки в надежде, что когда-то они перестанут вонять кровью и сталью. Чужая рука мягко накрыла его плечо, Рид дёрнулся. Мередит всегда знала, когда была нужна. Кто-то другой обязательно стал бы искать подходящие для ситуации слова, но только не она. С надрывным хрипом опустилась рядом, обхватила пальцы Рида и поднесла к губам. Она знала, что он чувствовал, потому что чувствовала то же самое — он видел это в её глазах, таких же чёрных, как сам Мрак. И жалел её. Жалел преданную клятву, её жизнь, их любовь, их дочь. Рид закрыл глаза, наслаждаясь мягкими губами на своих руках и думал о дочери. Он не узнает её имя, никогда не увидит её лицо, не услышит первое слово, а она никогда не назовёт его отцом, не согреет объятиями, не задаст кучу смешных вопросов, не скажет, что любит его. Возможно, даже не узнает, кем был её отец. И всё же, среди всех этих невозможных вещей Рид находил то, что приносило ему удовольствие. Их дочь будет напоминать миру о том, что они с Мередит когда-то существовали и любили друг друга. Люди будут смотреть в глаза их дочери и видеть те же глаза, которые Рид любил. Кто-то будет с лаской гладить её волосы и никогда не подумает, что такие же волосы были у Созидателя. Эта тайна погибнет вместе с ними, в Белдене. А потом умрёт все остальное — всё, чем они были, о чём мечтали, чего боялись и искренне желали. И не останется никого, кто мог бы рассказать дочери Созидателя о том, кем они были на самом деле.