Последний Созидатель

Дорога на Империю далась нелегко. Форфилд продемонстрировал прилежность и исполнительность Томаса, а Браденмейн встретил новой схваткой. Империя продолжала посылать свои легионы, а Рид продолжал вырезать их всех до единого, постепенно обновляя орду. Некоторые из кадавров уже не были способны драться, только пугать, а другие не были годны для войны вообще. В который раз Рид использовал харамов, как расходный материал, потому постепенно заменял бродяг и простых слуг Культа на тех, кто при жизни знал толк в военном деле. Второй бой стал для Мередит испытанием. Резня, развернувшаяся в Дальгарде, истощила её силы и подтолкнула к краю. Рид был вынужден задержать поход на несколько дней, отчего недовольство Томаса ощущалось слишком явно. Жрец молчал, но Рид узнавал в его мрачных взглядах осуждение. А потом он предложил убить Мередит, чтобы не тормозить Культ. Это предложение не вызвало ожидаемого гнева, Рид даже задумался. Даже положил руку на меч, устремив взор к дому, где спала Мередит, но так и не сумел убедить себя в необходимости этого поступка. Ведь ему действительно нравилась её жизнь. Если бы она тогда знала, что Рид всерьёз думал сделать её частью Культа, смогла бы оставаться с ним? Он приказал всем молчать о том, что подобная перспектива вообще обсуждалась. Томас в ответ недовольно скривился, но подчинился — знал, чем обернётся гнев Созидателя. Мередит была его слабостью, той самой уязвимой частью брони, способной разворотить огромную брешь во всех планах и расчётах Рида, а он упорно делал вид, что не замечает этого. Её могли ранить, могли убить, она уставала и нуждалась в тепле и отдыхе, еде, в то время как все другие участники Культа были лишены неудобств жизни. И хотя Рид не хотел её убивать, он все больше склонялся к мысли, что придётся нарушить клятву. Мередит стала стратегически важна, её сила защищала самого Рида и давала существенные преимущества на поле боя, но этого было мало. Ему всегда было мало — сколько бы Мередит не жертвовала ради него, этого всегда было недостаточно. В самый разгар зимы, когда слухи о войне и падении Форфилда расползлись по всему Эмерону, Культ достиг Кровавых Вод. Пока Эмерон онемел в ожидании катастрофы, Империя бросала все ресурсы на оборону. В иных обстоятельствах, Император сумел бы сдержать натиск любого войска, но только не войска мертвецов. В каждом новом сражении Рид видел всё больше отчаяния, самозабвенной упрямости и нежелания сдаваться. Яростные бои и попытки остановить саму судьбу выглядели нелепо, но Рид уважал это, а потому со временем перестал устраивать представления из своих сражений. Он просто продолжил убивать. Откат стал далёкой мечтой, спустя столько времени Рид начал забывать, как он ощущается. Мередит видела, что Созидатель правит слишком долго и это угнетало её, хотя выражение больного восхищения никогда не угасало в её взгляде. Война принесла ей безумие, которое равняло её с Созидателем в жестокости и жажде мести. Они оба окончательно провалились в бездну и выхода не было, потому что путь устилал Мрак. От окончательного падения отделяла лишь смерть, и Рид почему-то был уверен, что осталось уже недолго. Возможно, дело было в предчувствии, а может, в самой Мередит, которая больше не думала о жизни, как о ценности, что стоит хранить. Она уже была мертва, хотя ещё дышала. Превратившись в ярую последовательницу Культа, безумно одержимую Созидателем, она подписала себе смертный приговор. Как когда-то это сделал Рид, чтобы быть рядом с ней. Первая попытка разбить ряды Культа произошла в Кровавых Водах. Рид подозревал, что среди толпы найдутся смельчаки, которые попробуют его остановить. В глубине души Рид надеялся, что таких будет больше и у кого-то всё же получится остановить мёртвый марш и его самого, но и сдаваться без боя не собирался. Тот, кто победит самого Созидателя, станет героем, а ради баллад и вечной памяти нужно стараться. Нелепая диверсия окончилась быстро, но только потому, что глупые харамы недооценивали мощь Мередит, когда пытались убить её первой. То, что Мередит защищает Созидателя было ясно всегда, а потому сопротивление пробовало лишить его преимущества мага, что обернулось лишь кровавыми брызгами и Созидателем, который в гневе отсекал конечности и головы, чтобы потом выставить плоды своей ярости напоказ. Среди нападавших были маги, сумевшие ранить Рида — недостаточно, чтобы ослабить, но для ярости хватило с избытком. Головы лазутчиков красовались на пиках знаменосцев в назидание. Он даже не хотел возвращать их, как часть орды, хотя маги в бою были бы кстати. Просто считал, что харамы были того недостойны. Тогда Рид впервые ощутил на себе удар магией и ужаснулся: рана от ледяной стрелы не заживала слишком долго, тело просто отказывалось исцеляться. Пока сквозная дыра в рёбрах мучила его, Рид ощущал непривычную слабость, словно магическое увечье забирало не только боеспособность, но и все силы, дарованные кровавым богом. Это пугало, но в то же время подтвердило догадку: Мередит сумеет его убить, когда настанет время. Нападение в Кровавых Водах доказывало необходимость Мередит, но в то же время подчёркивало уязвимость Созидателя. Потому, выступая в новый бой, Рид учёл собственные ошибки, пришлось усилить охрану Мередит и начать по достоинству оценивать щиты, что она возводила вокруг него каждый раз, когда в поле зрения появлялись живые. Ту зиму назовут кровавой и будут вспоминать, как самый мрачный период в истории Эмерона, но до легенд и рассказов было ещё далеко. Пока Рид писал историю сам, продвигаясь вглубь Империи, наращивая мощь орды, сметая города и посёлки. За ним тянулся кровавый шлейф и те немногие, кому повезло уцелеть, бежали прочь — в Больные Хребты, вдоль Гремучей реки, просили убежища в Авареле и, как ни странно, получали его. И даже при всех ужасах, что Культ принёс в Эмерон, Аварель отказывался вступать в бой. Наверное, эльфы не считали, что харамы достойны гибели их солдат. А может, свою роль сыграла та встреча в Кровавых Водах. Если Аварель выступит против Культа, все обещания и мирные договоры с Ридом потеряли бы свою силу. Возможно, он бы погиб в том бою, но успел бы забрать с собой многих. Эльфы слишком ценили жизни своих чистокровных собратьев, чтобы рисковать ими без явной нужды. А Рид и вовсе мог послать в бой лишь мёртвых, оставаясь в тени, и тогда, даже при возмутительном количестве магов, Аварель не сумел бы выстоять. Просто потому, что у мёртвых нет предела усталости. Риду было плевать на уцелевших. Те, кто выжил, наверняка пользовались большой симпатией самой судьбы и удачи, а спорить с этими двумя силами мироздания было бессмысленно. И не хотелось. Удача не раз преподносила самому Риду дары, и он считал, что нельзя претендовать на чужие. Потому и позволял харамам убегать. Порой даже намеренно. Видел, как они несутся прочь и ничего не делал, подчиняясь воле случая. И был счастлив, воображая масштабы ужаса, что беглецы несли с собой.

***

Спустя почти полгода с тех пор, как пал Форфилд, Рид прошёл всю Империю. За ним безграничным облаком тянулась орда, наполняя города трупным смрадом. Армии больше не осталось. Был лишь Рид и Император, который уже пытался сбежать, но стражи Кальдфелла не позволили. Томас променял жизнь Императора на сохранность Царства Льдов ещё до того, как столица встретила мёртвый марш лично. А людей, чтобы пробить дорогу на север силой, не хватало. Многие солдаты сложили оружие, как только молва о Созидателе перестала быть просто молвой, превратившись в набат. У Полей Алларды Рида не встречало войско, лишь тишина опустевшего города. Харамы искренне верили, что их Император всесилен, а армия непобедима, но стоило грозному маршу Культа прогреметь совсем рядом, вера обратилась в страх. Рид считал это закономерным явлением, но никак не признаком ума. Умные харамы не стали бы даже предполагать возможность избежать гнева Культа. Лишь одна проблема маячила у самого носа всегда — сопротивление. Они называли себя Стражами Милосердия, во имя лживой богини Алайры, что предала Великую Мать, Азарис Первородную, позволив Весиферу вырваться в мир живых. Так появился первый Созидатель, сын Азарис, сражённый её же рукой ради победы над богом боли и гнева. У харамов насчёт Алайры были совершенно другие легенды, а сам Рид презирал её за одно лишь имя, ведь оно ознаменовало его смерть. Стражи охотились на Культ, собирали всех выживших, готовых отправиться в свой последний бой против Созидателя. Им больше нечего было терять, кроме жизни, но Рид знал лучше других, что даже на пороге смерти тебе всё ещё есть что терять. Он знал о потерях больше всех, а харамы почему-то считали, что не заслужили своей участи. Если бы среди стражей не было магов, Рид не стал бы воспринимать их всерьёз, но учитывая свой первый урок в Кровавых Водах, не считаться с ними не мог. Поднимал погибших магов, но никогда не чувствовал себя в полной безопасности — то были лишь тупые рабы, а Рид не понимал сути их дара, потому мёртвые маги в бою были намного хуже, чем живые. Когда имперские войска стали былью, между Ридом и Императором стояли только Стражи, чья охота с каждым днём становилась всё более ожесточённой. И теперь, когда перед ордой раскинулся молчаливый, онемевший от крови и боли город, тишина вокруг казалась напряжённой. Этот покой не приносил ощущения победы, лишь нарастающую тревогу. Ощущался подвох, но заметить его было невозможно. Рид наблюдал за столицей Империи издалека и думал. Теперь даже Томас не злился на вынужденное ожидание, чувствовал беспокойство Созидателя. Из всех присутствующих одна только Мередит была рада неожиданному перерыву. Война утомляла её, она слабела, и её магия больше не приносила такой боли, как раньше. Ранним утром, после целой ночи в неустанном наблюдении, Рид встретил Мередит. Помятая после сна, измотанная и изувеченная Культом, она хранила в глазах огонёк безумия, что разрасталось в её душе. И тот огонёк уже грозил обрушиться бурей, разорвать её личность на части, окончательно отдав во власть Созидателя. — Как ночь? — спросила она севшим голосом. Мередит куталась в шерстяное платье, зябко морщилась, потирая плечо, где не проходили раны от доспехов. — Плохо, — проворчал Рид. — Ничего не случилось. Всё тихо. Я слышу их жизни там, среди городских стен, но они не уходят и не занимают оборону. — Ждут, пока мы сами выступим. — Там могут быть Стражи. — Не могут, а точно есть, — уверенно заявила Мередит. — Они ждут тебя, но не смогут победить. Только это не означает, что стоит рассчитывать на лёгкую прогулку. — Потому я бы не хотел, чтобы ты шла туда. — И кому от этого будет лучше? Среди Стражей есть маги, между ними и тобой стою только я, — сердито фыркнув, Мередит бросила обеспокоенный взгляд на Рида. — За меня бояться не надо. — У меня плохое предчувствие. Что-то должно случиться. — Да, засада. И тебе же лучше, если я там буду. — Если они смогут меня убить, всем вокруг будет лучше. — Кроме тебя, — она подошла ближе, взяла Рида за руку и заставила повернуться, а потом добавила: — И меня. — Кто бы мог подумать, что тебе настолько нравится месть? — мрачная улыбка скользнула по лицу, но тут же угасла. — Не больше, чем тебе, мой дорогой, — на секунду Мередит затихла. Когда Рид, наконец, сжал её ладонь в ответ, она грустно сказала: — Я скучаю по тебе. Рид тяжело выдохнул, отпустил руку Мередит и отошёл. А она не стала идти следом, лишь молча прожигала его спину испытующим взглядом. На её лице тенью осела боль. — Я не могу контролировать это, — нервно сказал он, переведя дыхание. — Ты сама знаешь. Сколько боли я принёс за последние несколько Лун? Сколько крови пролил? А этого оказалось мало, чтобы ты получила то, чего хочешь. — Главное, что Созидатель получает все, чего хочет, правда? Боль сменилась злостью, а Рид с удовольствием слушал песнь её эмоций, но ничего не ответил на выпад. Уходя, Мередит сказала: — Мы должны выступать, иначе он найдёт способ сбежать. И я тоже пойду. — А если я не хочу, чтобы ты шла? — И что ты сделаешь? Кадавров ко мне приставишь? — она резко подошла, приблизившись почти вплотную. Дыхание обожгло кожу, а Рид ощутил укол жажды. Боль пронзила тело, когда руки Мередит коснулись лица. — Не сможешь, потому что я точно знаю: ты врёшь, когда говоришь, что не хочешь. Тебе нравится, когда я рядом. Даже когда тебе не нужна моя защита, ты хочешь, чтобы я шла с тобой. И я вижу, как ты смотришь на меня, когда мы сражаемся вместе. Рид порывисто схватил её, заключая в холодное кольцо объятий. Мередит оступилась, едва успела схватиться за его плечи. Склонился, едва касаясь губ, а потом вдруг улыбнулся. — Да, ты права, — и, едва она успела что-то ответить, поцеловал. Мередит тут же ответила, жадно хватая каждое движение, каждый вздох, что срывался с его губ. Оторвавшись, Рид серьёзно добавил: — В этот раз просто боюсь. — Ты не должен бояться, Гектор, — Мередит откинула прядь волос с его лица, а затем нежно погладила щеку, где расползался старый шрам. — Это тебя должны бояться. А я буду рядом, когда ты снова докажешь это. Я буду рядом, потому что тебе так хочется. Она бросила последний лёгкий поцелуй на губы Рида и отстранилась. Причудливая смесь безысходности, отчаяния и нездорового удовольствия отобразилась на её лице прежде, чем она оставила его одного.

***

Поля Алларды не зря носили своё имя. Долина, где раскинулась столица Империи, казалась необъятной. Вычурные дома кололи шпилями башен мрачное небо, готовое вот-вот разразиться дождём и вызывали тревогу. Несмотря на то, что многие харамы сбежали, Рид чувствовал достаточно жизней в том каменном лабиринте. Отличать их было сложно, все смешались в безобразную какофонию, бьющуюся невпопад одним большим сердцем. Этот бой оглушал всё сильнее с каждым шагом, что Созидатель делал в сторону Полей. Ожидая засады в любой момент, Рид послал часть орды вперёд, приказав убивать всех, кого можно увидеть. Узкие улицы внушали опасения — кадаврам придётся растягиваться мёртвой змеёй вдоль домов. Неудачное положение, плохой расклад и риск масштабных потерь. Если бы Рид боялся смерти, имел бы достаточно шансов погибнуть, оказавшись в бою при таком раскладе. Мередит держал рядом, окружив толпой мертвецов. Пробиться к ней было сложно, и это давало ей преимущество. И всё же, численное превосходство и слишком явный исход битвы при любом раскладе, не внушали ни покоя, ни уверенности. Императорский дворец маячил совсем рядом, но Рид не гнал орду, занимая город постепенно, даже слишком медленно, если учесть, с какой чудовищной скоростью он пробивался прежде. Глаза бегали по улочкам, окнам и крышам, которые можно было рассмотреть, но ничего не привлекало внимания, хотя жизни по-прежнему продолжали биться. Горожане прятались в своих домах, а среди них прятались Стражи. Схватка уже была предрешена, избежать бойни невозможно. Даже если бы слуги Алайры хотели договориться с Созидателем, то не смогли бы. Рид слишком часто верил харамам и слишком поздно понял, что зря. Последняя сделка стала роковой и это был предел доверия. Потому оставался лишь бой. Они высыпались на улицы внезапно. Стражи Милосердия бросались в бой яростно, почти безумно и получали соразмерный отпор. Кадавры, изувеченные слишком сильно, чтобы драться, падали на мостовую, лишённые сил своего Созидателя, а их место занимали другие. Ряды Стражей редели, но и Рид терял бойцов, а узкая улица мешала задействовать больше слуг. Оттеснить харамов было почти так же сложно, как отступить самому. Просто потому, что Рид не хотел отступать. Он чувствовал их страх, но даже несмотря на это, они пытались пробиться как можно дальше. Стражи падали замертво, но успевали подпортить достаточно кадавров перед этим. Было в том бою нечто отчаянное, словно они все заранее знали, что погибнут, но всё равно почему-то согласились идти на этот смертный бой. Даже когда пришлось скрестить мечи с самим Созидателем, они не отступили ни на шаг. Мередит отбивалась от летящих стрел и постепенно слабела. А потом один из Стражей ударил её магией. Ледяная игла устремилась к Мередит и она, сложив сложный пасс, разбила ее на множество осколков, которые рассыпались во все стороны, задевая кадавров, оставляя на лице алые росчерки боли. Вслед за первой иглой полетела вторая и совсем скоро Мередит едва успевала отражать атаки. Рид старался прорваться к магам, вкладывая в каждый удар всю свою злобу, бросал всё больше кадавров в бой и на защиту Мередит, но Стражи продолжали со всем своим безумным отчаянием рубить орду, давая своим магам драгоценные мгновения на атаку. А маги продолжали атаковать только Мередит. Мертвецы стали плотной стеной, принимая на себя удары ледяных игл и волна, от которой трещала по швам мостовая, устремилась в сторону Стражей с чудовищной скоростью, сметая всё на своем пути — и тела мёртвых, и восставших, превращая их в кровавые ошмётки. Маг, стоявший в первых рядах, успел сложить пасс и защититься стеной льда — волна врезалась прямо в эту ледяную стену с таким грохотом, что казалось, что это само небо вещает о начале Бунта Стихий. Осколки повисли в воздухе всего на мгновение прежде, чем устремиться в Мередит. Она ловко парировала, с губ сорвался странный клич и осколки, что должны были превратить её тело в решето, рассыпались мелкими каплями вокруг неё. Грозный рык сорвался с губ Мередит, и она направила удар на ближайший дом. Стены загудели, с треском рассыпаясь, во все стороны полетели камни и куски черепицы. Обвал похоронил под собой часть Стражей, а оставшиеся снова рвались в бой. Она странно дёрнула руками, направив обломки в выживших. Сначала маги отбивались ледяными стрелами и глыбами, камни крошились и разбивались, но не достигали цели. Земля задрожала. Так, как дрожала тогда, в Форфилде. Магия Мередит уже разрывала почву, грозя окончить эту короткую схватку. А потом что-то пошло не так. Разлом резко остановился, а Мередит надрывно вскрикнула. В воздухе повисла её боль, но Рид не успел даже отреагировать на тот крик. Яркая вспышка ослепила его, руку обожгло, по всему телу прошла ужасающая судорога — пальцы на мгновение сжали меч так сильно, что костям было впору треснуть, ведь не Рид контролировал этот порыв. В нос ударил запах жжёной плоти, хотя перчатка осталась цела. Меч упал на залитую кровью живых и мёртвых мостовую, а Рид хватился за голову, пытаясь сморгнуть внезапную слепоту. Он не видел, как мертвецы вокруг начали падать, как на лице Томаса, стоявшего в паре шагов, проступил неподдельный ужас. Едва мир снова начал обретать черты и тени, ледяная игла вонзилась в грудь Рида — туда, где когда-то билось сердце. Было слышно, с каким жутким звуком лёд раздирает доспех и врывается в мёртвое тело, проходя насквозь. Удар был таким сильным, что содрогнулась земля, когда Рида пригвоздило. Он не издал ни звука, даже лицо не дрогнуло — всё, что он мог, это схватить ртом воздух. Рука дёрнулась, косой взгляд устремился в сторону орды, но мертвецы лишь вяло зашевелились, а потом продолжили падать. Крик Мередит казался таким далёким, что он едва узнал её голос. Сноп искр снова возник перед глазами и Рид ощутил толчок — игла, пригвоздившая его к земле, треснула, осколки рвали внутренности, выворачивая грудную клетку. Тело забилось в судорогах, но Рид всё ещё был в сознании. Удары сыпались один за другим, пока Рид не упал на колени, потеряв счёт увечьям, которые получил. Маги били сзади. Вся эта драка была затеяна лишь для этого, чтобы ударить Созидателя в момент, когда он меньше всего ожидал. Они ослабили Мередит, сложив жизни товарищей ради одной лишь цели — проверить пределы бессмертия Созидателя и могущества его бога. Рид осознал это слишком поздно. Лежа среди тел собственных слуг, он видел, как упал Томас, разбивая лицо о мостовую. Пока Рид пытался найти в себе силы встать, оставшиеся кадавры глупо толпились вокруг, вяло отзываясь на приказы своего хозяина. Рид слабел с каждым мгновением и надеялся, что кому-то хватит ума его добить. — Ещё шевелится! — крикнул чужой голос. — Может, подыхает, — ответил второй. — Смотри, мертвецы падают! Рид не видел, как лишается власти его орда, но чувствовал это. Пока сила Весифера уходила на жалкие попытки исцелить раны от магии, её не хватало на орду. Если пал Томас, то остальные были лишь вопросом времени. — Он не сдохнет так просто! Я пробил его насквозь, а Алекс дал такой разряд, что любой человек должен уже разойтись по швам, а он ещё шевелится. — Дита, — позвал Рид. Слова с трудом срывались с губ, но он всё равно её звал. Не видел, лишь отдалённо слышал крик. Она звала его тоже, а он не мог ничего сделать. — О, Алайра… — тихо пробормотал Страж, приблизившись. И Рид мог лишь одарить его полным гнева взглядом, пытаясь увидеть испуганные глаза в прорезях шлема. Он чувствовал страх и боль, но они больше не питали его. — А что, если это нельзя убить? — Вот и проверим! Пошли, — другой Страж, хромая, дёрнул любопытного за руку. — Нет времени! — Я победил саму смерть, — из последних сил закричал Рид, провожая взглядом Стражей. — Саму смерть! Весифер даровал мне великую силу и вам, тупым харамам, она неподвластна. Вы не сможете убить меня своей жалкой магией, потому что я уже умер и вернулся! И я приду, чтобы забрать ваши жизни! И никто не сможет сдержать мой гнев! Ваши лживые боги не помогут вам! Стражи слышали, как разносился по пустынной улице крик Созидателя, а Созидатель чувствовал ужас, который вызывали эти слова. Вместе со слугами Алайры удалялась и жизнь Мередит, а Рид не мог этому помешать. Гнев множился, даже несмотря на то, что силы стремительно покидали его. Впервые за свою вторую жизнь под властью Весифера, Рид был близок к беспамятству. Перебираясь через груды тел, пытался доползти до разрушенного дома и отпускал всё больше кадавров. Искал укрытие. Пусть сейчас придётся лишиться орды, пусть Рид проиграл этот раунд, реванш он встретит совсем иначе. Прежде, чем мир перед глазами угас, он поклялся самим небесам, что уничтожит Стражей Милосердия любой ценой. Раскинувшись среди обломков и остывающих трупов, Созидатель уставился невидящим взором в немую синеву неба и уже не слышал последний крик Мередит, который оборвался на ветру.

***

Когда он очнулся, было темно. Сквозь веки прорывались вспышки света, слышались шаги. Боль в груди ошеломляла, но уже не так сильно, как прежде. Весифер всё же был милосерден, позволив Риду вернуться в строй раньше. Ведь он и так принёс больше жертв, чем любой другой Созидатель. Он заслуживал этого милосердия, чтобы принести новую жертву собственному гневу. Вместе с болью возвращалась ярость. Рядом кто-то разговаривал. Харамы. Напуганные, измученные. Голоса дрожали, где-то вдалеке слышался плач. Шаги приблизились, а Рид не спешил показывать, что остался жив. — Это он? Созидатель? — Вон рана от короны и этот доспех… это он. — Мёртв? — Не знаю, вроде не шевелится. Он кричал, что смерть ему не страшна… — Отойди от него! — крикнул кто-то вдалеке, но харамы не ушли. Один из них склонился, Рид ощутил обжигающую жизнь совсем рядом. Харам изучал его, всматривался в картину смерти, которая не изменилась с тех пор, как он очнулся в общей могиле, уже будучи Созидателем. — Он не шевелится… вообще. Может, и правда сдох? Рид резко открыл глаза, и вскинул руку, чтобы схватить самого любопытного за шею. Ладонь сжалась, под пальцами что-то хрустнуло, а Рид прорычал: — Уже давно. Харам задёргался, захрипел, а потом захлебнулся. Помогая себе второй рукой, Рид сломал ему шею и откинул от себя остывающее тело. Резко поднялся, харамы бросились рассыпную, но они были ему не нужны. — Меч… мне нужен мой меч, — пробормотал он. Пересохшие губы двигались с трудом. Свежая смерть прибавила сил, но недостаточно, чтобы можно было считать себя готовым к новому бою. Перед глазами плыли круги, руки дёргались в мелких судорогах, а по губам бежала чёрная кровь. Раны от магии заживали, как всегда, слишком долго. На ослабевших ногах еле добрался до Томаса, который лежал лицом вниз. Жрец покинул его навсегда, пожалуй. К тому времени, как Рид сумеет его вернуть, Томас уже будет дурно пахнуть и разваливаться на части. Недалеко от тела верного слуги валялся Голос Гнева. Ощутив под пальцами привычные изгибы рукояти, Рид выпрямился. Сражался с желанием снова упасть, но заставил себя стоять ровно. Харамы прятались, но он чувствовал их жизни. Его голос эхом разносился по улице, отбиваясь от стен. Кричать не было смысла, они все равно слышали: — Я могу убить вас всех, — Рид демонстративно взмахнул мечом. Бастард хищно оскалился в свете факелов. — А могу пощадить. Мне не нужны ваши жизни, вы не стоите сил, которые я потрачу, чтобы вас убить, но мне нужен лишь повод. У вас есть то, что мне нужно. И мы можем договориться. Где-то среди обломков послышалась возня, кто-то спорил. — Я предложу только один раз. Подумайте, чего стоят ваши жизни. — Что тебе нужно? — харам вынырнул из-за груды камней и гордо вздёрнул подбородок. Будто и правда верил, что Созидатель не чувствует его страх. — Неужели среди сброда вонючих трусов есть проблески смелости? — нагло спросил Рид, превозмогая боль. Рана в груди придавала облику устрашающий вид, а смесь насмешки и невыносимой муки на лице делала Рида исчадием Ванадирра. — А я удивлён, что вы ещё не сбежали. Как крысы из тонущего корабля. Вы все, — его взгляд мельком обвёл ближайшие дома, — просто ублюдки. Рабовладельцы и работорговцы. Жируете за счёт страданий моего народа. Если бы я захотел стереть всех харамов в прах, это было бы благое дело. Мать возлюбила бы меня за этот подвиг, но как жаль, что мне больше не нужна любовь Первородной. Ваши дома стоят на костях эльфов, ваша одежда пропитана слезами рабов. Вы не заслужили даже воздуха, которым дышите… Рид замолчал, переводя дыхание. Эти слова так долго рвались из него и, наконец, он сумел произнести их так, чтобы его услышали. — Я бы хотел сделать вас всех рабами… просто потому, что могу. Сегодня повезло, — безумный взгляд Созидателя замер на неподвижной фигуре Томаса. Он молчал, а харам, так смело вышедший вперёд, не решался нарушить эту тишину. Спустя несколько нескончаемо длинных мгновений, Рид заговорил снова: — Мне нужен ваш Император и Стражи. И это всё, я уйду, а вы будете доживать свои жизни. И я не вернусь. — Никто не знает, где Император. Его дворец закрыт с тех пор, как узнали о Культе… — А Стражи? — На севере Полей есть древний молитвенный дом Благословенной Алларды. Рид нервно дёрнул щекой, глядя в ту сторону, куда показывал харам, а потом сказал: — Я вернусь, когда закончу там. За Императором. И я возьму его жизнь, с боем или без. Донесите это до тех, кто остался. Отдайте мне Императора, и всё закончится. — Как нам знать, что договор с тобой честный? Ты презренный слуга кровавого бога! — крикнул другой харам. — Никак, — последовал ответ. — Но я знаю истинную цену честного договора. Если бы ваше племя умело держать слово, я бы никогда не нашёл жизнь после смерти. Я не боюсь ни стали, ни гнева природы. Запомните это на случай, если захочется повторить судьбу Стражей.

***

Смрад разлагающихся трупов повис над Полями Алларды. Без своего Созидателя орда превратилась в кучу гниющего мяса, отравляла миазмами воздух. Выжившие харамы закрывали лица, выходя на улицу, отводили глаза от тел, что раскинулись в самых причудливых позах прямо на улицах города и убирать их было почти некому. С первой зари они копали рвы за стенами столицы, свозили туда тела в телегах и закапывали, а конца тем ямам и мертвецам всё не было. Там, где шёл Созидатель, трупов было больше всего. Они падали прямо друг на друга, когда Стражи поразили Созидателя своей магией и теперь было невозможно перебраться через зловонные завалы. И харамы продолжали их хоронить, даже когда это выглядело, как пустой труд. Те, кто не мог копать, мыли от крови и гноя мостовую, собирали оторванные конечности, в тщетных попытках найти среди этой свалки смерти и гнева знакомые лица. Над грудами тел роились мухи и кружили вороны. Птицы щипали гнилое мясо и с криками взмывали в воздух, когда кто-то с леденящим кровь криком отгонял их. Харамские дети не выходили на улицы, а богатые женщины, привыкшие к шелку и благовониям, теперь работали наравне со всеми, проливая немые слёзы по людям, за которыми было больше некому плакать. На их мягких руках вздувались кровавые пузыри, которые быстро превращались в саднящие раны. Они перевязывали ладони, чтобы продолжить копать ямы, носить тела и толкать телеги. Боль, которую Созидатель принёс в Империю, нельзя было описать словами, и харамы не говорили. Страх, гнев и смерть уравняли и госпожу, и служанку, графа и простолюдина, раба и хозяина. Не было титулов и привилегий, а деньги не имели веса. Перед лицом смерти все были равны, и это был один из множества жестоких уроков, которые преподал всем живым Рид. Каждый из них время от времени оглядывался, выискивая на горизонте зловещий силуэт Созидателя, который обещал вернуться, и начинали копать быстрее, даже когда казалось, что сил уже нет. Харамы пытались убрать как можно больше тел, чтобы они не достались Созидателю, а страх их подгонял. Они продолжали копать, даже когда солнце уплыло за горизонт. Скупой свет факелов танцевал на грудах тел, бросал блики на залитые кровью доспехи и окрашивал происходящие в самые мрачные оттенки. Вдруг она из женщин упала на колени и завыла, как раненный зверь. Её волосы растрепались, а красивое, дорогое платье покрылось грязью и кровью, но она уже давно перестала брезгливо кривить уста, поднимая юбку. Крик заставил харамов замереть — когда кто-то находил знакомых и близких среди орды, они всегда останавливались. Возносили короткую молитву и возвращались к работе. Следом за одной женщиной зарыдала вторая, но не потому, что нашла супруга, сына или отца, а потому что этот крик стал последним ударом, который можно было вынести. Стена безмолвия упала, выдержка лопнула, рассыпаясь на тысячи осколков, ранящих души и сердца выживших. Харамы закрывали лица руками, прятали свои слёзы в плащах и палаках, не могли начать молитву, но и продолжить без неё тоже. Кто-то падал прямо на каменную мостовую и уже не поднимался. Другие устало садились рядом, а в их глазах разрасталась пустота — та самая, которую Рид носил в своих глазах до самой смерти. В какой-то момент та пустота переполнила чашу, разрушила его личность, изуродовала душу и вылилась ядовитой волной на всех, кого он считал виноватым в той ужасной судьбе, которая ему досталась. Если кто и держал злобу на Созидателя, то они молчали. Может, потому что понимали неотвратимость его гнева, а может, знали, что заслужили эту боль — за десятилетия с кнутом в руках; за каждого живого и мёртвого раба в их домах; за каждую женщину, родившую очередного Рида от очередного насильника, чтобы ненавидеть плод своего унижения до конца дней. Шестьдесят четыре года рабства для Белдена подходили к концу, а нескончаемый похорон стал расплатой. Для кого-то эти годы прошли в неге и роскоши, в то время как для других стали вечностью в муках. И Рид заставлял их расплатиться за каждую секунду этой вечности, что пахла сталью, по́том и кровью. Пока харамы таскали тела и рыдали, Рид покинул город и теперь наблюдал то, что осталось от его орды. Сколько душ он забрал за те два с половиной года, что служил? Они лежали так плотно, что не видно было даже травы под ними и Риду приходилось пробираться через лабиринт трупов, который он сам и создал. Рана в груди не заживала, отзывались судорогами руки и ноги, поражённые невиданной им прежде магией, и каждый шаг казался подвигом, но он не позволял себе передышки. Гнев перерастал в безумную одержимость, которая гнала вперёд, подстёгивала мёртвое сердце и лишала всех человеческих чувств. Он намеревался отыскать Стражей и пусть умоляют свою лживую богиню о милосердии после смерти, потому что Рид уже давно забыл значение этого слова. Не найдя Мередит среди мёртвых, сделал простой вывод — харамы забрали её. Вероятно, чтобы узнать секрет смерти Созидателя. И совсем уже не важно, скажет Мередит, или нет, ведь Рид сохранял преимущество неожиданности и не собирался сдаваться так легко. Пока разум тонул в ярости, а душа горела упрямством, тело вдруг взбунтовалось. Рид упал и уже не мог встать. Он кричал, проклинал природу и себя самого, бросал все силы собственной воли на бессмысленные попытки, но так и не сумел победить себя и последствия того, что с ним сделали. Всё, что у него оставалось, это взывать к своему единственному богу, голос которого Рид игнорировал, убеждая себя, что он сам выбирает служение. — Отец Мрака, слышишь ли ты? — закричал Рид, впиваясь пальцами в землю. Этот крик был на грани отчаяния и истинной, чистой жажды. Потому что ничего больше у Рида не осталось. — Я нёс тебе страх, дарил тебе свою боль, жертвовал свой гнев, так услышь меня, мой кровавый, жестокий бог! Разве этого было мало? Услышь меня, потому что только ты теперь способен внять моей мольбе! Весифер, даруй мне свою милость и дай силы! Во имя боли, страха и гнева, во имя великой жажды, что привела меня к тебе! Дай силы подняться, прошу… Слова оборвались, и теперь Рид только кричал. Бил кулаками лежавших рядом кадавров, которые больше не внимали его воле и надрывно кричал, пока не захлебнулся. Дыхание сбилось и теперь он не мог даже злиться, просто лежал, вдыхая запах сырой почвы и умолял своего бога о милосердии уже в мыслях. А затем тело пробил разряд боли. Неизвестный голос говорил с ним, а Рид не мог осознать смысл слов, что шептал ему его бог, утопая в липком океане страданий — таких сильных, которых не переживал никогда прежде. Спина выгибалась дугой, а рот раскрылся в немом крике, лопались губы, выпуская наружу чёрные капли крови. Руки и ноги дёргались в невыносимых спазмах, хотелось рвать на себе волосы, снимать с себя кожу и грызть зубами свои же кости, но это всё с ним уже делал Весифер. Когда агония утихла, утих и голос, а Рид тщетно пытался поймать обрывки фраз, ускользавших из сознания. Пока он горел в бездне боли, с ним говорил Весифер — впервые с тех пор, как Рид стал Созидателем. Разве это не насмешка? За всю свою жизнь он молил всех богов, способных слышать, а ему ответил только Весифер, кровавый бог-предатель. К нему не снизошла Мать, не улыбнулась холодная Дева-Луна Лимат, на него обратила свой взор только боль. Наверное, Мать отвернулась от Рида уже давно — в тот же день, когда он родился, проклятый харамами и своей родной матерью. Наверное, Рид всегда принадлежал Весиферу, а значит, был Созидателем всегда, даже когда не подозревал об этом. Значит, он заслужил все свои страдания. Осознание, что его отвергла та единственная Мать, которая должна любить всех своих детей, сводило с ума. Рид считал, что его отдали во власть боли незаслуженно и на нём не было вины, но его осудили без преступления, а потом он просто доказывал, что виновен, чтобы было не так больно нести это бремя. Он был виновен в том, что родился, но и это был не его выбор. Если бы Аранна утопила его ещё в младенчестве, это был бы достойный поступок. Тогда он бы не отдался во власть Весифера, но и Белден остался бы оплотом рабства. К тому моменту он сам не мог толком сказать, хорошо это или плохо, что он до сих пор существует. Рид лежал и смотрел в небо, пытался отдышаться, сбросить с себя остатки агонии, которая принесла после себя покой. Та обжигающая волна смыла всю слабость и теперь он ничего не чувствовал. Поднял ладонь, осмотрел, сжал кулак. Пальцы больше не дрожали, покорно подчиняясь его воле. Коснувшись груди, нащупал лишь изувеченный доспех и собственную кожу, исчерченную старыми шрамами. Рана от ледяной иглы исчезла. Рид резко сел и стал срывать остатки доспеха, чтобы проверить, насколько великой оказалась милость Весифера. Тело было чистым, таким же, как и прежде. А в груди ютилась сила, которая прежде позволяла вести за собой орду. — Я принесу тебе боль, — прошептал Рид, поднимаясь на ноги. — Я подарю тебе гнев и кровь, покажу им страх и отдам тебе свою жажду. Потому что ты услышал. Он продолжал благодарить своего бога, когда снимал доспех с мертвеца, искал свой меч. Даже когда кадавры снова начали подниматься, губы шевелились, ведь Рид знал — его бог его слышит.

***

Ранним утром Рид наступал на молитвенный дом Благословенной Алларды. Ему не было дела до причин и последствий, он просто хотел смерти и возвращения своей единственной жажды — Мередит. Он сумел поднять достаточно мертвецов, чтобы они сделали за него всю работу, но всё же не настолько, чтобы эта мощь сравнилась с тем, какой орда была прежде. Кадавры окружили его плотным кольцом, а когда меч взмыл в воздух, побежали. На них сыпались стрелы и удары магии, но они всё равно поднимались, потому что достать Созидателя Стражи уже не могли. Он извлёк очередной урок и теперь был готов к противостоянию. Владея разумом одного кадавра, находился на расстоянии. Как только оболочка выходила из строя, Рид брал под контроль другую и совсем скоро глазами слуги увидел молитвенный дом. Стражей осталось немного, но в храме Благословенной Алларды прятались и другие. Рид не тратил на них время, позволял убегать. Маги погибли первыми, не выдержали натиск орды в стенах своего убежища, и только потом Рид отпустил кадавра и ринулся в бой сам. Отчаянные горожане пытались помочь Стражам и падали замертво, а потом поднимались. Рид специально забирал их тела, чтобы перед смертью Стражи Милосердия смотрели в мёртвые лица тех, кого когда-то знали и защищали. Залитый кровью мраморный пол добродушно встретил Созидателя. Голос Гнева снова пил чужие жизни, а Рид наслаждался. Дверь храма висела на честном слове, перепачканная гноем и бордовыми разводами, и это было похоже на искусство. Он упивался болью, которую нёс и сам был её воплощением, даже когда потерял свой доспех. Мертвецы рассыпались по храму, а Рид прислушался. Искал знакомое биение. Сначала подумал, что харамы убили Мередит и уже почти поддался новому всплеску гнева, как её жизнь нашла его сама. Рид бросился к нижним этажам, расталкивая слуг, добивая тех, кто выжил, даже не глядя. Жизнь Мередит манила его, указывала путь и в тот момент это было всё, чего он желал. Других желаний у него не осталось. Кадавры потянулись следом за ним на случай, если нижний этаж придётся брать силой, но этого не потребовалось. Он нашёл её в старой келье, которую прежде служители храма использовали для двухдневных молитв. Стражи заперли Мередит там, когда поняли, что Рид не бросал слов на ветер, когда обещал вернуться. — Дита! — крикнул он, схватившись за витиеватую решётку. Слабые лучи восходящего солнца прорывались через узкое окно, лишь частично освещая её силуэт. — Гектор? — простонала она, не поднимаясь. — Ты и правда пришёл? Что-то в её голосе изменилось, сломалось и Рид прекрасно знал, почему люди начинают разговаривать так, как говорила Мередит тогда. Пытки меняют людей всегда, это было частью личного опыта. — Да, пришёл! — и ударил ногой по решётке. Ржавые петли скрипнули, поддаваясь. Он бы мог приказать слугам найти ключи, но нужно было как-то освободить свою злость. Жизни Стражей не насытили его, потому оставалось лишь это. После очередного удара замок лопнул и Рид вырвал остатки решётки. — Дита, что… — закончить свой вопрос не сумел. Пару раз моргнул, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Лицо Мередит было покрыто свежими синяками, нос и губы заливала подсыхающая кровь. Она тяжело дышала, а когда Рид попробовал подхватить её на руки, пронзительно вскрикнула. Стражи сломали ей рёбра. Когда она, задыхаясь от слёз, протянула Риду руки, он едва не закричал сам. Пальцы были перебитые, синюшные. Кости бугрились под кожей, местами пробиваясь наружу. — Они ответят, Дита! — прошипел Рид, прижимая Мередит к себе. — Они хотели знать, как тебя убить, — прошептала она, едва шевеля разбитыми губами. — Били и спрашивали, а я молчала. Потому что убить тебя могу только я, это моё право, мой долг. Он не знал, что ответить, а потому оставалось лишь слушать тихий плач, сгорая от гнева, которому не было выхода. Мередит тяжело дышала, с груди вырывался страшный свист и хрип. — Забери меня отсюда, — слабо попросила она. — Тебе станет хуже, — Рид и так понимал, чем обернутся эти травмы. Ни один лекарь уже не поможет ей, а перемещение лишь усугубит ситуацию. — Мне всё равно, я хочу тебя видеть, — и она обхватила шею Рида руками, обожгла дыханием. В нос ударил запах крови и скорой смерти. Когда он подхватил её на руки, Мередит закусила губу, но не закричала. Вскоре свет ослепил их обоих, кадавры расступались, давая дорогу. Стражи лежали на полу, остывали, но на них у Рида были свои, особые планы, потому пока он просто через них переступал. Уложил Мередит на старый лежак и упал на колени рядом. При свете дня Мередит выглядела ещё хуже. Бледная, измученная, она доживала свои последние часы. Рид бы окончил её страдания, но у него не поднималась рука. Он мог только смотреть в её угасающие глаза — глубокие, пронзающие своей чернотой. Эти глаза ещё хранили в себе остатки любви, а Рид, наконец, понял, что он никогда не переставал её любить. Теперь, когда смерть уже отметила её, отпускать Мередит не хотелось. Не хотелось выполнять клятву, данную ещё в Форфилде, не хотелось продолжать путь в окружении мертвецов, в полном одиночестве. Не хотелось существовать в мире, где не будет Мередит — единственной женщины, которая любила его вопреки и стала его первой и последней женой, привела в мир их дочь и отдала жизнь, чтобы не раскрывать секрет гибели Созидателя, хотя ненавидела его больше, чем сам Рид. — Я скоро умру, да? — задыхаясь, спросила Мередит. Каждый новый вздох давался всё сложнее, на губах выступила свежая кровь. А Рид не мог даже соврать. — Да, — он закрыл глаза ладонью, не мог смотреть и слышать, как замедляет бег её сердце. — Я чувствую. — Хорошо, — в голосе скользнула улыбка, но это была радость сквозь боль. — Я не могу тебе помочь. — И не надо, — она накрыла его ладонь своей, закашлялась. — Ты… прекрасен, Гектор. Даже сейчас. А я помню, каким ты был раньше, помню твой смех, твой голос. Ты помнишь свой голос? — Нет, — выдохнул Рид, — не помню. Ты же помнишь за нас двоих. Мередит замолчала, её глаза закатились. А вскоре она начала бредить. Иногда с её губ срывались вполне осознанные фразы, а порой невнятная бессмыслица. Рид не отвечал, не пытался разбудить. Просто сидел и слушал, как из неё ускользает жизнь. Кадавры, лишённые внимания Созидателя, бездумно шатались по храму — в движение их приводила тревога Рида. Они натыкались друг на друга, что-то тихо бурчали, а потом и вовсе замерли. Всё вокруг погрузилось в безмолвный траур по тому, что ещё не случилось. Мередит умерла на закате. Её сердце сделало последний слабый рывок и замерло. Рид держал её руку, пока угасал жар, обжигавший прежде. Коснувшись губами изувеченных пальцев, осел на пол, закрывая лицо руками.

***

Ночь не принесла покоя. Не успокоила и расправа над Стажами, которых он поднял, оставив память и всё, чем они были при жизни, чтобы сполна насладиться местью. Он сидел среди тел, смотрел в пустоту и не мог заставить себя подняться. Это бы означало, что нужно хоронить Мередит, а Рид наотрез отказывался осознавать факт, что её больше нет. Она по-прежнему лежала на старом лежаке, глядя в пустоту, словно вот-вот должна сморгнуть холодное выражение и подняться, чтобы пойти с ним в новый бой. И тем не менее, несмотря на то, как сильно Рид желал услышать её голос, она молчала. Песня её жизни угасла, и он больше не чувствовал той сладкой боли, что обычно охватывала его каждый раз, когда Мередит стояла рядом. Сам смысл его существования угас, померк даже гнев. Император стал далёкой фигурой из прошлого, остался лишь Рид, один на один с тупыми мертвецами, чьи лица он не старался запоминать. А потому оставалось лишь сидеть и наблюдать, как с пальцев срывается кровь, растекаясь лужицей по мрамору и думать, что делать дальше — сдержать клятву или ранить Мередит в последний раз. Весифер жадно питался его болью, мучил неожиданным откатом, а Рид был рад отдавать свою боль, потому что для него одного её было слишком много. Разве ради этого он прошёл такой путь? Разве ради сырой ямы и остывшего тела своей жены он вернулся из мёртвых? Такого просто не может быть. Рид резко встал, уверенным шагом вошёл в комнату, где лежала Мередит. Приблизился, рассматривая её немую, холодную смерть. Занёс руку, чтобы направить силу Весифера в тело, и вдруг растерял всю уверенность. В итоге просто коснулся бледного лица, даже нашёл в себе силы закрыть её глаза. Сидеть рядом с ней было больно, но это была совсем не та боль, которую Мередит дарила прежде. Он оставил лёгкий поцелуй на окровавленной щеке и тихо выдохнул: — Я не могу отпустить тебя, прости, — он гладил тёмные волосы, которые выглядели слишком чёрными, когда весь её облик окрасился в оттенки смерти и проклинал себя за всё, что уже с ней сделал и ещё только собирался сделать. Он просто не мог позволить ей уйти вот так. А потому собрал всё, что у него осталось. И хотя в откате возрождать было сложнее, Рид не видел иного выхода. Отпустил одного мертвеца, затем второго, после ещё, пока не почувствовал, что способен сотворить то, что задумал. Чёрные щупальца мрачной магии Весифера заструились от Рида к Мередит. Рид целовал холодные щеки и ждал, пока она откроет глаза, улыбнётся и скажет, как она рада, что он не сумел её отпустить, когда пришло время. Ведь это действительно ошибка! Мередит никогда бы не оставила его так. А затем на кожу опустился лёгкий вздох. Он отстранился, наблюдая, как магия проклятого бога возвращает ему его великую жажду. — Гектор? — её посиневшие губы слабо шевелились, дыхание остыло, но он не чувствовал этого холода. Теперь она была такая же, как и он. — Да, — Рид обхватил лицо Мередит обеими руками, пока она пыталась сфокусировать взгляд на нём. Её глаза ещё не привыкли к новым краскам, тело не полностью поддалось власти Созидателя, потому она была слабая. Улыбка исказила его губы, это была горькая смесь радости и боли. — Что ты наделал? — коротко выдохнула Мередит, а затем скривилась, как от удара. По щекам побежали холодные слёзы. — Вернул тебя, — ответил он. — Я не забрал ни части тебя, твоей памяти. Всё осталось, как… — Нет-нет-нет, — запричитала Мередит, ощупывая свою шею. Она в панике провела ладонью по груди, ища сердце. Когда-то Рид так же пытался услышать своё сердце и понимал её. Хотя бы в этом он был способен понять её. Не найдя того, что искала, Мередит заплакала навзрыд, а потом выкрикнула: — Зачем, Гектор? За что? Он обхватил её крепче, пытаясь усмирить боль возрождения. Как будто это могло помочь. Как будто в том случае хоть что-то могло ей помочь. — Я не могу позволить тебе уйти, — прошептал Рид, а Мередит начала вырываться, но он не позволил. — Прости, но я не могу. — Ты клялся, что позволишь мне… — простонала она, цепляясь за его плечи. Сломанные пальцы не давали опоры, но обезумевшая Мередит всё равно пыталась заставить их слушаться. — Я знаю. Он не дал Мередит выдать очередной протест, жадно впился в губы, забирая то последнее, что от неё осталось. Она кусала его, но отвечала. И Рид бы не удивился, если бы в тот момент в ней было больше ненависти, чем любви, но это уже было не важно. Пока он существует, Мередит будет рядом, даже если они станут врагами. Значит, у неё будет больше причин его убить. На это Рид был согласен. — Ты не должна была умирать, Дита, — оторвавшись, тихо сказал Рид, пока Мередит судорожно пыталась поймать его губы. — Только не так. Это всё ошибка, так не должно было быть… — Это судьба, Гектор, — Мередит подняла на него глаза, которые теперь были похожи на бездну. — Судьба не ошибается. — Тогда плевал я на судьбу, мы покинем этот мир вместе. Ты будешь со мной, пока я существую. Ты же хотела этого, правда? — Не так, — слеза побежала по её щеке, а Рид поймал солёную каплю губами. — Это ощущается… странно. И страшно. Меня к тебе тянет так сильно, что похоже на безумие. — Ты здесь за счёт моей силы и чувствуешь это. Их всех, — он быстро кивнул на дверь, за которой толпились мертвецы, — тянет, они всегда найдут меня, потому что я источник их новой жизни. — Мне даже ненавидеть тебя сложно. Ты забрал у меня и это? — Не забирал, Дита! — горячо прошептал Рид. — Я не отнял у тебя ничего. Просто тебя больше не оскорбляет моя смерть. — Неужели ты совсем меня не любишь? — Люблю. — Тогда сжалься надо мной, пожалуйста! Я отдала тебе всё, что у меня было, ты забрал даже смерть. Отпусти меня, ты обещал! — Нет, — мрачно ответил Рид, поднимаясь. — Пожалуйста, — она попробовала схватить его за руку, но он вырвался. Когда откат наступил, он был не рад, потому что каждое слово Мередит вбивалось в спину ножами, оставляя не менее болезненные раны, чем те, что приносит сталь и магия. Было глупо надеяться, что она на самом деле была готова остаться с ним до самого конца. Её взгляд пристально следил за Ридом, который нервно мерил комнату шагами. А потом она прошептала: — Ты ведь не любишь меня, правда? Это всё дешёвый спектакль, верить в который слишком сложно, но и уйти раньше, чем опустится занавес нельзя, потому что тебе не хочется. — Ты оставалась здесь, когда я был Созидателем, потому что сама хотела. Ты шла со мной на войну, потому что хотела и взяла это, — он указал на кулон на шее Мередит, — потому что хотела. Я не принуждал тебя. Ни разу. Он резко развернулся, приблизился к Мередит почти вплотную и на выдохе проговорил: — Я во многом виноват, любовь моя, но и ты тоже. Ты сама выбрала эту дорогу, хотела мести, и со мной это было легко, потому что в конце можно скинуть вину за всё, что случилось, на меня. И знаешь что? Я возьму на себя вину! Как брал её множество раз до этого, но просто так делать этого больше не буду. Думала, умерев, освободишься от меня? Оставишь мне вину, а сама найдёшь покой среди звёзд? Нет, милая, ты будешь нести эту вину вместе со мной, потому что она наша общая. Мы будем вместе, пока от этой любви ничего не останется. Пока она не станет ещё одной вещью, которую мы потеряли. Мередит толкнула Рида в плечи, заставляя отстраниться. Он послушно отступил, на лице просияла улыбка. — Что, правда болит? Она закрывала рот дрожащей рукой, давилась слезами, молчала. Молчал и Рид, поглощённый гневом. — Почему ты такой жестокий? — выдохнула Мередит. — Потому что ты последнее, что мне осталось потерять прежде, чем я уничтожу всё живое. Мы оба жестокие, просто каждый по-своему. И потому стоим друг друга и этой жизни. — Это не жизнь! — закричала она. — Всё, что у нас было и могло бы быть, пропало, как только ты… — Стал Созидателем? Вот как ты говоришь теперь? Пока я убивал ради тебя, тебя всё устраивало: ты не видела ни моей жестокости, ни того, что я чудовище, а когда пришло время платить за свои грехи, я стал бременем? Только ты едва ли лучше меня и Мрак не сотрёт всего, что ты делала со мной. Лёгкой свободы не будет, не в этот раз. — Если ты хочешь вызвать во мне стыд за войну, которую мы начали, то зря стараешься, — крикнула Мередит. — Я хотела мести, хотела крови и даже сейчас не стыжусь своих поступков. Неужели не понимаешь, что дело в тебе? — Правда? — горький смешок сорвался с губ Рида, на лице проступила угрожающая тень. — А может, не только во мне? Я стал Созидателем, потому раз за разом делал то, чего ты хотела. А теперь я причиняю тебе боль, да? У тебя хватило сил на войну, а ведь под влиянием Весифера был лишь я. Пора найти силы встретиться с последствиями своих решений! Потому что я — одно из этих последствий. Каждое его слово причиняло Мередит боль. Каждый раз, когда он повышал голос, она дёргалась, а потом резко рванула к нему. Щеку обожгло ударом, но Рид лишь улыбнулся. — Не смей! — крикнула она, её рука дёрнулась, будто готовясь снова нанести удар, но в итоге безвольно упала. А Мередит снова заплакала. — Я знаю, что это я виновата. Не могла тебя бросить, но и оставаться тоже не могу. Только смерть избавила бы меня от этого стыда, этой вины… ты не заслужил этого. Ты бы смотрел на меня и… — И ты думала, от твоей смерти мне станет легче? — Рид гневно скривился. — Даже когда я Созидатель, я чувствую боль, но ты и об этом не думала. Только твоя боль и вина имеют ценность, а о моих можно забыть. Я ведь уже умер, правда? Зато теперь ты знаешь, что мёртвым тоже больно. — Я не могу так больше, — Мередит прислонилась спиной к стене и осела на пол, закрывая лицо руками. Её боль вырывалась вместе со слезами, но Рид не чувствовал удовольствия от этих страданий. — Я люблю тебя, но эта любовь мучит настолько, что я не могу больше её выносить. Она сводит меня с ума, с каждым днём всё больше. И знаешь что? Мне нравится это безумие, хотя и понимаю, что это ненормально. Мы стали похожи задолго до того, как я умерла. Рид не ответил. Он злился, а Созидатель подстёгивал этот гнев. Говорить больше не хотелось, ощущение пустоты разливалось в сознании. В который раз столкнувшись с неумолимо растущим количеством сожалений, Рид направился к двери, но вдруг остановился. Мередит так и осталась сидеть, пряча лицо в ладонях. — Я любил тебя, как умел. Даже когда не принадлежал себе. И это единственное, что не изменится, кем бы я ни был. — Не уходи, — едва слышно простонала она, но так и не посмотрела на него. — Мне страшно. Когда Рид сел рядом с ней, Мередит прильнула, хватаясь изувеченными руками за его одежду. Топила в его объятиях свою боль и ненависть. А он был рад даже ненависти, потому что тогда она бы продолжала вспоминать о нём. — Мне тоже страшно, — прошептал Рид, едва касаясь губами волос Мередит. — Я раньше никогда так не боялся. И этот гнев везде, в каждой мысли, каждом движении, но я не враг тебе, Дита. Из всех живых и уже умерших лишь твоя жизнь имела для меня ценность. — Гектор, — она отстранилась, заглянула Риду в лицо, её губы дрогнули. Она не провалилась в рыдания, но и не подарила улыбку, полную боли. Казалось, Мередит вообще разучилась улыбаться. Как и от него, от неё осталась лишь тень. Она оба стали призраками, далёким отголоском чего-то хорошего, что никогда не излечится от яда, которым травила их обоих смерть. Сначала его, а потом и её. Коснувшись его лица, Мередит тихо сказала: — Мы должны это остановить. Мы оба безумные. Ты и сам знаешь, правда? Всё уже кончено, обратной дороги нет, а впереди только Мрак. Ты же хочешь, чтобы всё кончилось? — Хочу, но не сейчас, — ответил Рид, накрыв её ладонь своей. — До тех пор, не оставляй меня, пожалуйста. Мне нужна ты, нужна твоя любовь. Мой путь слишком длинный, чтобы я мог пройти его один, но отказаться нельзя. У меня нет выбора. Возможно, впервые за столько времени Рид сумел себе признаться, что он Созидатель против собственной воли. Он думал, что решил служить добровольно, но на самом деле этот выбор был сделан за него уже давно. Будь он таким, как во время откатов, Весифер бы остался без слуг и боли, а потому забирал у Рида всё, что можно было забрать, чтобы тот бежал за откатами, как бешенный пёс за добычей. И Рид бежал, но не потому, что его вёл азарт погони, а потому что желал чувствовать себя хоть немного живым. — Хорошо, — переведя дыхание, сказала Мередит. — Будь по-твоему. Я пойду с тобой дальше, а потом мы закончим это.

***

Жители Полей Алларды видели марш Созидателя издалека. Он приближался неспешно, неумолимо. Совершенно ничего в его облике не давало ни намёка на то, что недавно он едва не проиграл свою войну. Его шаг был уверенный, свободный, боль уже не сковывала тело, а потому бастард в его руках был готов проливать кровь, если на то будет воля Созидателя. Рядом с ним шла его жена — на бледном лице расплывался большой синяк, ранки на губах покрылись засохшей кровью. В глазах горел холодный огонь и время от времени она бросала беглые взгляды на Созидателя. В тех взглядах была и любовь, и ненависть, и сожаление. Смерть не успокоила её натуру, лишь сильнее извратила безумие, которое теперь сквозило в каждом движении. И хотя Рид сумел исцелить сломанные пальцы и рёбра, многие увечья Мередит не подчинялись даже его воле. Её ладони покрывали глубокие раны, оголявшие кости, потому она предпочла прятать их под перчатками. Разорванные осколками ребер лёгкие издавали громкие хрипы каждый раз, когда она говорила, а Рид любил её даже такой. Потому что теперь они были похожи. Между ними больше не было непреодолимой пропасти. Он чувствовал её, а она чувствовала его и ему не обязательно было объяснять что-либо, чтобы она понимала. Их короткая перепалка осталась позади и Рид теперь точно знал, что Мередит лишь убеждала себя, что хотела покоя в смерти. Харамы больше не прятались, когда Созидатель вошёл в город. Он держал свой путь к дворцу Императора, втайне надеясь, что придётся драться. Железные врата были открыты, а его уже ждали. От выживших тянулись щупальца ужаса и это был дар. Мередит странно повела плечами, когда почувствовала, как чужой страх придаёт сил. Посмотрела на Созидателя и едва заметно улыбнулась — его растущая мощь приносила ей удовольствие. Потрёпанные солдаты стояли плотной шеренгой, закрывали того, кто собрал у дворца весь тот трепещущий сброд. Рид недовольно дёрнул уголком губ, теряя терпение. — Я заберу вашего Императора, — наконец, нарушил тишину Рид, — с боем или без. — Ты в ожидании крови, Созидатель, — старческий голос приближался. Скоро перед Культом предстал невысокий харам в дорогой, сатиновой накидке. Он окинул Рида и Мередит взглядом, оценивающе пробежался по остаткам орды, что толпилась позади, а потом только заговорил: — И тебе нужен только повод, чтобы начать бойню, правда? — Ещё скажи, что вы не заслужили бойни, — выпалила Мередит. Тяжёлый вздох сорвался на хрип, но она и бровью не повела. — Жалкие работорговцы, вы должны быть благодарны, что Созидатель вообще дал вам выбор. — Дай мне повод, — на лице Рида расплылась улыбка, — и я буду рад забрать ваши жизни. — Не в этот раз, — ответил харам. — Если его жизнь заставит тебя уйти, мы отдадим её. Солдаты вывели мужчину средних лет, всего в крови, напуганного и беззащитного. Мужчина не вырывался, не кричал, лишь смотрел в глаза своей грядущей смерти. Рид улыбнулся ещё шире, обнажая ровный ряд небольших зубов, отчего лицо приобрело хищное выражение. — Это он? — Да, — кивнул старик и как-то странно замялся. Мередит прищурилась, пристально разглядывая харама. — Если ты решил обмануть нас, заплатишь, — сказала она, а потом в ожидании повернулась к Созидателю. Она внимала каждому движению, каждому жесту, слову, ждала его команды и его внимания. Рид обнажил меч. Сталь глухо черкнула по коже ножен, он замахнулся. Голос Гнева вошёл в грудь харама, солдаты тут же его отпустили, отступая назад. Собравшиеся харамы замерли, а когда Рид рванул меч, Император упал, завалившись на спину. И повисла гробовая тишина. Созидатель глубоко вдохнул, наслаждаясь болью умирающего сердца, а потом коснулся кадавра, распространяя на него магию Весифера. Мертвец открыл глаза, а Рид нахмурился. Искал в его памяти подтверждение, что он действительно был Императором. Мередит в нетерпении переступила с ноги на ногу, с упоением и восхищением наблюдая за своим Созидателем. — Это он, — наконец выдал Рид, приказывая кадавру встать. Император подчинился. — Мы уходим. Мередит слегка разочарованно кивнула, бросив последний взгляд на собравшихся харамов. Её губы дёрнулись от плохо скрываемого презрения, но она ничего не сказала. Советник Императора, предавший своего правителя ради спасения оставшихся жителей города, тяжело выдохнул и отвернулся, чтобы не смотреть, как икона их страны удаляется, теряясь в толпе мертвецов.