Люцерис не пойдет домой

Зал блестит красным и жёлтым цветом, разбавленным суматошными пятнами: смеющиеся гости, суетливые слуги, сочные блюда и лязгающие приборы. Эта пестрота кружится перед глазом, как тошнотворный маскарад, и у Эймонда начинает болеть голова. Он трет уставшее веко и решает посидеть с закрытым глазом, спастись в темноте от цирка уродов и пьяниц. Весь праздник его утомляет. Он считает его ненужным, не в меру броским и неподходящим. Разве нет нормальных, стоящих причин для пира? Нет. Нет-нет-нет. Этот пир – полная глупость. Праздник, посвящённый непонятно чему. Иллюзии во всем её пустом обличии. Нет. Нет. Совсем нет. Его брат не прав. Эйгон – пьяница и идиот. Он устраивает какой-то карнавал уродов, видимо, ради шутки, которые всегда любил. Да, только ради этого.  Эймонд не замечает, как ползет улыбка, растянутая за уголки губ. Его лицо искажается, и из искривленного рта доносится размеренный каркающий смех, который режет суету пира, как сломанные ножницы. Эймонд стучит одной ладонью по столу и запрокидывает голову в припадке ненормального веселья. На фоне улыбчивых, громких разноцветных масок он выглядит как одна единственная мраморно-белая, с болезненным оскалом, нашедшая причину рассмеяться лишь в самой себе. Он не слышит, как его кто-то пытается дозваться, и только откидывается на резную спинку стула и берется за переносицу, склонив голову.  Эйгон, кажется, видит это по-своему и поднимается из-за стола. Он выглядит наполненным вином точно также, как и горечью. Это читается в его губах, красных и дрожащих от вина, и в его глазах, мокро и безнадежно блестящих под пьяной дымкой.  — Давайте выпьем за-  Эймонд смеётся ещё громче, окончательно перебивая их нового короля, и весь зал неловко замолкает. Эйгон не отпускает улыбки с лица, только она становится зажатой и зубастой в ожидании, когда его брат успокоится. Эймонд, кажется, совсем не замечает, что приборы гостей уже не стучат, а смех не кружит в воздухе. — Ты находишь убийство своего любимого бастарда таким забавным, да, братец? — Эйгон позволяет желчи просочится в слова и прищуривает глаза.  — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Тогда люди в зале полностью затихают. На их лицах можно прочитать смятение, но Эймонд на них не смотрит. Они для него лишь неважные тени. Его глаз не может оторваться от настоящей цели — Люцерис стоит позади гостей, одетый в бархатный красно-черный кафтан, с чистым и красивым ясным лицом. Он, кажется, недоволен, что ему не хватило места за столом, и Эймонд хочет выпнуть стул из-под Лариса Стронга и усадить племянника прямо напротив себя.  — Он ведь прямо передо мной, — Эймонд показывает ладонью перед собой, а затем снова откидывается на спинку стула и возвращается к смеху, — Так что весь этот пир бессмысленен! Он качает из стороны в сторону головой, безумно хихикает себе под нос и даже отпивает безвкусного вина из кубка, пока гости пугливо смотрят на то место, куда показывал Эймонд. Там была пустота. Чёрная и каменная, прямо позади Лариса Стронга, который тоже взглянул за свою спину, а потом вернул встревоженный взгляд на принца перед собой. 

* * *

Люцерис стоит прямо в углу комнаты, в том же самом кафтане, но когда Эймонд показывает на него, матери она лишь встревоженно смотрит на него. Её глаза начинают мокро блестеть, когда она всё-таки бросает долгий взгляд на угол, а потом снова на Эймонда. Тогда до него доходит: она не видит.  Он только машет головой с закрытым глазом и снова натягивает на себя улыбку. Она острая и тяжёлая. Они ничего не понимают. Они все ничего не понимают. Это они сошли с ума, а не он. Нет…Нет. Люцерис жив. Он не может-он не может быть…Эймонд же не хотел. Нет. Это всё Вхагар. Он не мог- Его щеки касается дрожащая материнская рука, но Эймонд не хочет смотреть на неё. Что она может понимать вообще? Он отдергивает лицо от её прикосновения, и улыбка становится болезненным оскалом.  — Это ты слепа, мама. Не видишь простых вещей, — Эймонд сглатывает ком в горле, распахнув веко. Шрам начинает болеть, — Он. Люк. Люцерис не мог- Закончить фразу не получается от сильной боли, которая разлилась внутри, и Эймонд только прикусывает язык и отворачивается. Он не хочет больше говорить, отмахивается рукой от любых возможных вопросов матери и сильно жмурится, чтобы слёзы не просочились сквозь веко. Нет. Этого не может быть. Он поднимает лицо и сглатывает набежавшую соленую горечь. Нет. Люцерис…Нет. — Они ничего не понимают, дядя, — стрекочет голос за его спиной, как драконий тонкий крик, и Эймонд закрывает уши. — Замолчи, Стронг, я не хочу с тобой разговаривать.  Он оборачивается, когда за спиной уже никого нет. Эймонд трет лицо и делает один большой вдох, но это не даёт никакого облегчения. В голове звучит драконий плач, и он пытается выковырять этот звук из уха пальцем. 

* * *

После слёз и ночных кошмаров к нему приходит настоящая злость. Ярость. Ненависть. Эймонд чувствует, как буквально кипит кровь и по рукам ползет жар. Он словно бы становится настоящим драконом, готовым извергать на этот мир огонь, но в то же время пламя в его груди обжигает и приносит невыносимую боль. Ему нужно либо сгореть, либо выпустить его в мир. Меч в его ладони бьёт резче и сильнее, заставляя Кристона уклоняться больше обычного. Эймонд беспощадно бьёт сталь о сталь, пока не выбивает клинок из чужих рук и даже тогда ему сложно остановиться. Хочется разрубить манекен надвое, разбить свой меч о другой, а потом с ненавистью отбросить бесполезную рукоятку. Но он стоит, уткнув острие в качающийся кадык Кристона, который смиренно поднимает раскрытые ладони. Меч опускается и утыкается в землю.  — Что вас тревожит сегодня, мой принц?  Эймонд выдыхает горячий воздух, как дракон, пышущий жаром, но ему это не помогает. Разгоряченное сердце сходит с ума в груди, а руки наливаются свинцом. — Вы так злитесь из-за смерти бастарда? Что-то внутри опасно щелкает, и солнце сверкает на клинке, который тут же утыкается в нагрудник Кристона. Мужчина снова поднимает ладони и хочет отступить назад, но Эймонд шипит: — У тебя нет права называть его так. Ты ничего не понимаешь.  Как они могут понимать? Они были там? В тот шторм среди бушующего чёрного моря? Видели, как падает растерзанное пополам тело драконьего детёныша? Что они понимают? Как они смеют говорить об этом, словно бы они были там. Эймонд был! Он видел! Эймонд кидает меч, и тот с громким лязгом падает к остальным. Он ничего не говорит на поверженный и стыдливый взгляд Кристона и уходит в свою комнату так быстро, как только может. — Это всё Вхагар, дядя, это не твоя вина, — Люцерис встречает Эймонда в его покоях, но теперь по его волосам струится вода, а с одежды капает кровь, — Ты это хотел услышать? Эймонд не хочет этого видеть. Он закрывает лицо руками и качает головой. Нет. Это не его вина. Люцерис погиб не из-за него. Это всё Вхагар. Она была непослушна, она стара и своенравна. Разве он мог её контролировать? Она огромна, она больше любого дракона в мире и у неё было уже четыре всадника. Он никогда не будет её первым, их связь не так прочна. Это она убила. Не он. — Она старая, она не подчинялась мне тогда, — Эймонд чувствует дрожь в голосе, но в нём снова вспыхивает злость, — А ты не контролировал Арракса! Он рывком встает с кровати и кричит на вздрогнувшего Люцериса. Эймонд даже делает несколько шагов вперёд и наклоняется, как дракон перед рывком к добыче. — Ты его не контролировал первым! Я слышал как ты кричал: “Нет, Арракс, слушайся”! Что ты на это скажешь, племянник?! Ты виноват в своей смерти сам! — Эймонд давится от злости и спешно сглатывает, — Вхагар бы не атаковала первой! Она погналась за тобой, за вами только после того, как Арракс обжег её!  Он загнанно дышит на грани рыка, грудь вздымается и опускается, готовая вытолкнуть ещё один крик, но Эймонд молчит. Ждет. Переводит дыхание. Пытается не замечать, как глаз щиплют слёзы. — Это всё ты виноват, бастард, ты и только ты! — напоследок Эймонд скалится, а затем разворачивается и отходит к окну, чтобы отвлечься. Ему плевать, что происходит за окном, он даже не может разобрать улицы: всё сплошные пятна. Он просто не хочет смотреть на племянника. Это виновен Люцерис. Это виновен его тупой маленький дракон Арракс. Он не слушался своего всадника и обрек их обоих на верную гибель. Кто мог решиться выйти один на один с Вхагар?  — Только преданный дракон, желавший защитить своего всадника и лучшего друга, — злобно подсказывает Люк со спины. — Закрой рот! — рявкает Эймонд и скалится в сторону племянника с закрытым глазом. Это виноват лорд-идиот Боррос! Он мог бы оставить их обоих, пока шторм не пройдёт! Разве так встречают гостей? Они были посланниками, давшими клятву не вступать в битву. Их защищали законом сами боги. Эймонд разжимает веки и убирает оскал с лица, взглянув на Люцериса. Тот устало лежит на кровати, и белые простыни быстро-быстро пропитываются кровью. Она плывет-плывет-плывет, проникает дальше в ткань, расползается, как цветущий бордовый цветок, и, наконец, пропитывает всю кровать.  — Слезь, мне придётся теперь спать на мокром, — хмурится Эймонд, но Люцерис не шевелится, — Я сказал слезь! Ты не слышишь меня? Он дергает липкую простыню, и племянник падает прямо на пол. Глупый, непослушный мальчишка! Как вообще его можно было отправить на переговоры? О чем думала эта сука Рейнира? Если бы она не отправила его туда, Люцерис был бы жив! Он бы не преследовал его! — Когда ты уже отцепишься от меня? Мне противно тебя видеть, бастард!  Люцерис молчит, и Эймонду хочется кинуть в него вазу. — Уходи! Убирайся! Ты сам во всем виноват, не смей винить меня, бастард! — хрупкое стекло всё-таки целует стену и ваза с громким звоном рассыпается.

* * *

Когда огонь из его груди сгорает дотла, в животе оседает тяжёлый и густой слой пепла. Сквозь него пробивается тревога, которую он путает с надеждой, и чтобы разобраться Эймонд идёт к сестре. Она – единственная, кого он по-настоящему любит. Может, она поможет ему узнать про Люцериса?  — Ты знаешь, я много думаю о нём, — Эймонд берет молочные нежные руки Хелейны в свои, и она непонятно вздрагивает, — Если бы…Если бы он не улетел тогда от меня. Если бы отдал свой глаз, то я бы не имел права цепляться к нему в Штормовом пределе. Я бы и не стал. Долг был бы выплачен.  — Ты забрал больше чем имел права, — Хелейна говорит это как всем известный факт, и хоть в её голосе нет злости, Эймонд чувствует, как в грудь бьет шип. Её глаза такого же родного фиолетового оттенка, как и его, но мерцают совсем по-другому: глубокие в своем уникальном знании и от того грустные, истлевшие от последних ушедших надежд аметисты. Она знает больше всех тех людей, кто считает её глупой или сумасшедшей. Хелейна смотрит на него ещё одно долгое мгновение, а потом возвращается к вышивке. Из её рук на на Эймонда смотрит белая красивая бабочка, вышитая шелковыми нитями на голубом фоне. — Это мой подарок для него. Для Люцериса, — мягко говорит Хелейна и поправляет нить, — Бабочка – это символ бессмертия и возрождения.  Эймонд чувствует, как горечь под сердцем начинает рассасываться и приобретать форму безумной отчаянной надежды. "А что если Люцерис не погиб?" – в голове рождается мысль, и Эймонд начинает быстро-быстро собирать воспоминания в единую мозаику.  Он закрывает глаз, вспоминает тот день и начинает цепляться заново мокрыми и дрожащими пальцами за образы, как за спасительный канат. Вот Люцерис летит под ним, вот яркая струя огня режет грозу и летит прямо в морду Вхагар, вот испуганное лицо племянника, вот обрывки крыльев на ветру. Эймонд жмурится и пытается вспомнить больше. Собирает мозаику, а потом ломает её и собирает заново и преследует образы. Люцерис был среди останков Арракса? Он летел вниз? Там был его плащ?  Эймонд начинает собирать кусочки заново и заново, пока не находит бредовый образ, где Люцерис съехал в сторону за секунду до укуса. Эймонд видел только куски маленького дракона, но не видел порванного плаща, возможно, Люцерис уже упал и летел вниз под ними, а Эймонд просто не заметил. — Я должен найти его, — Эймонд возвращается к реальности и встаёт со скамьи, где до этого сидел рядом с сестрой, — Спасибо тебе, Хелейна. Я вернусь! Он бежит прямиком к Вхагар, не удосужившись предупредить о своём плане ни мать, ни деда. 

* * *

В груди начинает неприятно тянуть от того, какими знакомыми ему кажутся чёрные гранитные волны и скалы под крыльями Вхагар. Влажный и солёный ветер приносит с собой дыхание шторма, который вот-вот нагрянет. Эймонд почти кожей чувствует его приближение и быстрее двигает головой, осматривая море то с одной стороны, то с другой. Вхагар размеренно машет крыльями, отзываясь на беспокойство своего всадника, хотя она, наверное, плохо представляет, зачем они здесь.  — Ниже, Вхагар, — командует Эймонд и бьёт поводьями старую бледно-зелёную чешую. Вхагар недовольно рокочет, пускай и её шкура слишком толста, чтобы почувствовать боль. Когда они спускаются, волны продолжают смеяться над ним заливистым хором и биться о скалы, не показывая ни единого следа от Люцериса и его дракона. Эймонд боится, что они проглотили их, как чернила проглатывают тонкую бумагу, и утащили на самое дно. Нет, он не должен сдаваться. Нужно искать ещё. Эймонд почти лихорадочно метается взглядом по волнам, по берегу, по скалам, а потом их накрывает шторм. Он сначала робко стучит по плечам крупными каплями, а затем обрушивается, как непроглядная стена воды. И Эймонд снова оказывается в тот самый день, в тот самый шторм. На нём оказывается его прежний кожаный плащ, блестящий от влаги, его волосы вмиг намокают и скручиваются, как беспорядочные лохмотья, а тело быстро начинает отниматься от холода. Чувство, что что-то происходит не так, зарождается сначала в сердце, как пульсирующая тревога, а затем и в мыслях. Всадник щурится, смаргивает капли и вытирает лицо одной рукой, силясь рассмотреть мир перед собой. Если тогда его движения были довольными и почти размеренными, то сейчас он пригибается в попытке заглянуть дальше и ниже и напрягает глаз почти до боли.  Эймонд тянет поводья пока ещё спокойной Вхагар на себя, боясь, что сейчас в них прилетит струя огня и всё снова повторится. Нет. Он должен всё исправить. Он должен этому помешать, в этот раз должно получиться! Его дракон меняет курс полета и разворачивается, как огромный, тяжелый и неповоротливый корабль. Эймонд успевает обрадоваться и поймать улыбку в уголках губ, но огонь теперь летит справа, прямо перед его глазом, опасно опалив седло и поводья. Рыжая вспышка пропадает так же быстро, как и появилась, и призрачные хлопки маленьких крыльев отдаляются в сторону. Нет…Нет-нет-нет! Поводья выдергивают из онемевших рук, и Вхагар очень разозленно воет, встряхивая могучей шеей.  Это не должно повторяться! Эймонд кричит и дергает поводья изо всех сил, но его не слушают. Он видит краем глаза белую тень, которая как молния проносится мимо. Там Люцерис! Он должен улететь! Эймонд не может потерять его снова, нет, не может! Мир пляшет перед ним черно-серыми красками и почти сразу же его оглушает хруст и удар в грудь. Эймонд слышит свой собственный крик: “Вхагар, садись!” и его почти выбивает из седла. Дождь заливает и лицо, и глаз, он когда слезает с дракона и падает в песок. Нет! Где Люк? Люцерис? Где он? Эймонд не замечает, как лихорадочно задыхается, пока взгляд не начинает мутить темнотой. Он делает глубокий вдох. На мокром песке лежит голова Арракса и смотрит на него слепыми глазами. Сердце сжимается, вдох обрывается. Жемчужные крылья разорваны и плавают рядом с берегом, укачиваемые волнами. Эймонд пытается подняться на ноги, не слыша ничего, кроме шума грозы и тонкого драконьего крика. Рядом с белоснежным изуродованным драконьим телом лежит фигура в красном плаще.  — Люцерис? Нет…Нет! — ноги сами несут вперёд настолько, насколько позволяют скованные мышцы. Он должен был остановить это! Он не смог. Не смог-не смог-не Труп с хрустом поднимает шею и разворачивает голову к нему, вперившись в лицо ненавидящими фиолетовыми глазами. Эймонд тут же замирает. Люцерис открывает рот и начинает говорить, выталкивая кровь из разорванного горла: — Твоя вина. Не моя, — голос кричит драконьим голосом и ломается хрустом костей, — Твоя, Эймонд, твоя, только твоя!  — Я не хотел…Я-я- — Я, я, я, я? — издевается над ним Люцерис и поднимается на сломанных ногах.  Он прыгает вперёд слишком быстро для того, у кого нет половины органов в разорванном животе, и у Эймонда не получается увернуться. Его валят на спину и сжимают шею.  — Ты убил меня. Не Вхагар, не Рейнира, не Арракс, — Люцерис скалит красные зубы и теперь Эймонд начинает видеть в нём настоящее чудовище, — Ты это сделал, Эймонд! Ты! И ТОЛЬКО ТЫ!   Кошмар рычит как десяток разъяренных драконов и бьет Эймонда наотмашь так сильно, что у него закладывает уши.  — Я хотел всё исправить, — он давится словами и пытается отцепить мёртвые руки от шеи. — Исправлять больше нечего, — чудовище поднимает руку во второй раз, но сжимается и кричит, когда Эймонд рассекает ножом его ненастоящий глаз. Оно бьётся в припадке и корчится, и кричит, пока Эймонд делает глоток воздуха и быстро поднимается. Теперь он сидит верхом на существе с занесенной рукой и сжимает его шею другой. Пелена дождя обливает их с ног до головы, заставляя забыть жар от слез на щеках. Эймонд дрожит всем телом с щемящей раной внутри. Боль расползается под сердцем, как липкая кровь, и он не может сдержать разочарованного стона. — Дядя, пожалуйста, не надо, — некогда кричащее существо теперь превратилось в плаксивого и жалкого мальчика, который был так похож на Люцериса. Он тонко хнычет, отплевываясь кровью и пытаясь заглянуть в душу, — Ты уже забрал мой глаз, дядя. Долг уплачен. Пожалуйста. Я хочу пойти домой. Эймонд…Эймонд! Прошу. — Прости, — мокрые губы Эймонда ненормально дрожат вместе с надломившимся голосом, — Люцерис не сможет пойти домой. Люцерис мертв.  Мальчик плачет и сжимается, дерганный от глубокой раны, растянувшейся от щеки и до брови, и рука слегка опускается. Ровно на секунду Эймонду кажется, что это его племянник, но он быстро одергивает себя. Собственную холодную мраморную щеку обжигает дорожка от слезы.  — А ты не Люцерис, — что-то внутри очень больно надламывается. Когда существо делает рывок вперёд, рука с ножом бьёт в его шею, обрывая хриплый визг. Наступает тишина. Дождь шумит над головой, и Эймонд рассыпается на части, всхлипывая над призрачным телом. То, что лежало перед ним было чудовищем, рожденным из собственных страхов и горя.  Эймонд продолжает отрешенно щупать груду из крови и конечностей, пока морок не тает в свете и на его пальцах оказывается обычный песок. Когда он возвращается домой весь промокший, с заплаканными стеклянными глазами и трясущимися ладонями, его встречает встревоженный взгляд матери. Зал, в котором ужинала его семья, замолкает и обращает на него внимание. Тогда Эймонд наконец-то смотрит в их глаза и шепчет: — Это я убил Люцериса.