Гори как огонь

Первую ночь после разрушения каситы, Хульета молилась. Молилась всю ночь, встав на колени у кровати и склонив голову, шептала молитвы, некоторые из которых основательно позабыла. Святая Дева… Младенец Иисус… Помогите… Агустин вздыхал, увещевал, уговаривал лечь, взывая к ее разуму — завтра всех их ждал непростой день в череде множества других тяжелых дней, она должна была отдохнуть, но Хульета знала, что не уснет. Страх вернулся в ее жизнь, страх потерять своих детей, своих родных, ощущение полной беспомощности — кто она без своего дара? Не приведи Господи, что случится — чем она сможет помочь теперь? Последний раз она так боялась, когда ей было пятнадцать, как Мирабель сейчас. Тогда Бруно избили до полусмерти. Хульета уже не помнила, кто принес эту весть, но помнила, как они с Пепой неслись на другой конец Энканто, едва успев прихватить с собой бутылку настойки и пару ареп, а следом за ними раздуваясь, грохоча и набирая силу, летело грозовое облако. Сеньор Торрес, сыновья которого и устроили все это, чуть заикаясь и не глядя на них, сказал: — Ох же, подумаешь, это всего лишь драка! Что с парней взять? — Ах, всего лишь драка? — Пепа встала, нависая всем своим немаленьким ростом над сеньором Торресом. — Ну что ж, хорошо. — И тут же полил дождь. Хульете было плевать на дождь, да хоть лягушки с неба — она тормошила Бруно, обливаясь холодным потом: брат не шевелился и, кажется, уже не дышал, она не могла разжать его зубы, чтобы влить лечебную настойку. И все-таки ей удалось — при помощи Пепы — влить несколько капель в его рот, Бруно сделал первый, едва заметный вдох. И потом они вместе с Пепой тащили брата через весь город. Пепа тогда так пыхтела и многозначительно молчала, что Хульета была уверена, дождь зарядил надолго. На следующий день, правда, солнце выглянуло снова, но не над полем сеньора Торреса — над его кукурузой дождь шел еще пару недель, превращая землю в грязное месиво. Торрес пришел к Альме ругаться, стал требовать прекратить это безобразие. Пепа вышла на середину двора к ним сама, подбоченилась и с кривой ухмылкой сказала: — Подумаешь, это всего лишь дождь! И пока Торрес не прислал в качестве извинения нескольких коз и самые горячие заверения, что его шалопаи Бруно и пальцем не тронут, дождь так лил и лил над его полем. После этого случая больше ни разу Хульете не приходилось так бояться. Она росла, обретая уверенность в себе и в собственном даре. Она и мысли не допускала о том, что ее дар — обуза. Она, как и мать, считала, что должна помогать всем, не спрашивая и не решая, кто достоин, а кто нет. Шли года и ее дар стал чем-то таким же незыблемым, как всходящее солнце, как вода в реке неподалеку. Она возгордилась, она забыла Бога, она решила, что так будет всегда… Потеряв волшебство, она обнаружила в себе страх, который отныне ничем не могла прогнать. То, с чем раньше она могла с лёгкостью справиться, теперь грозило бедой — все время, каждую секунду. Дети, выросшие в полной уверенности, что сломанная нога срастается за пару минут, что раны затягиваются на глазах, что можно наесться неспелых фруктов и потом просто съесть чудодейственную арепу, продолжали вести себя как прежде: скакали по ветвям деревьев, скользили по крышам домов, подбирали с земли грязные плоды. Да и те, кто постарше не отставали: Луиза все пыталась поднять тяжести, которые отныне были ей не по плечу и уже несколько раз сорвала спину, Исабель лезла чуть ли не в джунгли, и на руке у нее красовался ожог, а Антонио все никак не мог взять в толк, что звери теперь для него могут быть смертельно опасны. Благо, Агустин стал осторожнее, прекрасно понимая, чем для него могут закончиться укусы пчел без волшебной стряпни жены. Хульета молилась, молилась каждый день, чтобы ее дар вернулся, чтобы магия вернулась в их семью, и чтобы до этого дня никто не умудрился серьезно пострадать. Она заготовила огромное количество бинтов, пустив на них старые простыни, кое-как добытые из-под завалов каситы. Она советовалась с Исабель и старухой Милагрес, собирала травы — какие-то сушила в тени старой мальвы, какие-то прятала под тканью и ревниво следила, чтобы ни один луч солнца не задел мягких листьев. Агустин нашел в маленькой и по большому счету никому ненужной библиотеке при церкви пару справочников по медицине, и она бросилась изучать их, продираясь через сложные названия и термины. Потому что, несмотря на ушедший дар, чувство ответственности за других у нее никуда не делось. Она так ревниво следила за своими старшими девочками и за племянниками — как бы что бы ни случилось, что почти упустила младшую, почему-то уверенная, что привыкшая жить без собственного дара Мирабель, уж точно не пропадает. Хульета заметила, что что-то не так, только когда касита была восстановлена и магия вновь заструилась по венам, даря успокоение. И словно в награду за стойкость, Хульета получила возможность снимать боль, просто прикасаясь — Альма тоже могла унять головную боль, но только у детей и внуков, магии же Хульеты опять хватало на всех. Просто прикосновение ее руки дарило облегчение, но не могло склеить разбитое сердце дочери. Мирабель изменилась, только бы слепой не заметил, но Хульета списывала все сначала на не самую легкую работу — дети иногда работали чуть ли не больше взрослых, правда и отлынивать от работы позволяли себе чаще. Потом — на то, что Мирабель повзрослела, слишком много пережила и переживает. Жаль, возможности поговорить по душам никак не находилось, слишком много дел было, слишком многое надо было успеть за день. Но Хульета то и дело бросала осторожные взгляды на дочь, и сама себя успокаивала, что все в порядке и все пройдет, когда будет построен дом — все они отдохнут и придут в себя, в том числе Мирабель. И радовалась, Господи боже мой, тогда она радовалась, что Мирабель привязалась к Бруно, и почти не отходит от своего дяди. Впрочем, к нему тянулось все младшее поколение Мадригаль, да и соседские дети. Он позволял им все что угодно, сам иногда затевая какие-то невозможные дикие игры, и они с гиканьем и воплями носились по лесу и полям. — Почему Бруно так и не женился? — глядя на всё это, спросил ее Агустин. — Был бы отличным отцом. — Сказал, что так предрешено, — пожала плечами Хульета, вспоминая грандиозный скандал, который устроила Альма, когда Бруно в очередной раз отказался приводить в дом жену. — Ты единственный мужчина в нашем роду! Отец смотрит на тебя с неба и плачет! — сурово выговаривала мать, а Бруно стоял, обхватив себя руками и глядя куда-то в стену. Тогда он стригся как отец, был не такой тщедушный и очень походил на Педро, или, точнее, на его изображение с портрета, висящего в холле каситы. — Это не прихоть, — твердо повторил Бруно, который не выносил ссор и скандалов. Вечером того дня он поднялся в комнату Альмы и о чем-то долго говорил с ней. И на следящий день она объявила дочерям, что одобрит их брак только если их мужья согласятся войти в семью Мадригаль. Тогда Хульета решила, что они с Пепой останутся старыми девами, но не прошло и пары лет, как одна за другой вышли замуж. Может, у них двоих было столько везения, потому что Бруно отдал им свое полностью и без остатка? Как она могла быть такой слепой, смотреть и не видеть, — спрашивала себя Хульета, когда Мирабель вскрикнула и вылетела из-за стола, после того, как Бруно сказал, что на это раз действительно уходит из дома. Она послушалась брата и осталась не из-за кротости, а из-за растерянности, и как только пришла в себя, тут же ушла искать свою дочь и своего брата, заранее ужасаясь тому, что может увидеть. Они сидели под бальсой, вполне невинно беседовали, Бруно не лапал Мирабель, и та не висела у него на шее — слава Деве Гваделупской. — Пора домой, — сказала Хульета, останавливаясь в нескольких шагах от них. Мирабель тут же вскочила и убежала, не взглянув на мать, но Хульета успела заметить, какие красные у дочери глаза. Бруно не пошевелился. Хульета села рядом, туда, где только что сидела Мирабель. — Как я могла не заметить? Она влюбилась в тебя? — прошептала Хульета, старательно глядя куда-то вдаль. Смотреть на Бруно сейчас было выше её сил. — Интересно, хоть для кого-то это ещё секрет? — в смешке Бруно не было ничего веселого. — Не знаю… Думаю, что после сегодняшнего её побега — нет, все так или иначе догадываются. Вы же… — Хульета, ради Бога! — он всплеснул руками. — Она моя племянница, я помню её в пеленках, и ей всего пятнадцать! — Что она тебе сказала? Я знаю Мирабель, если она чего-то жаждет… — Я пообещал ей, что буду готов выслушать её, когда ей исполнится восемнадцать. Я уверен, она до этого времени сто раз меня забудет. — Ты поэтому уходишь? Он замялся только на мгновение. — Все сложно, Хульета. Все сложно и не проси, чтоб я тебе рассказывал, давай не будем воплощать будущее своими руками? — Святая Дева, — Хульета положила ладонь на локоть брата. — У нее же хватить упертости тебя дождаться, просто из упрямства. И что мы будем делать тогда? — Ты веришь, что вернусь? — спросил он глухо. — Мы будем ждать тебя, все, не только Мирабель. Но имей ввиду, я сделаю всё, чтобы она тебя разлюбила. Бруно высвободил руку, чтобы обнять сестру, они сидели и смотрели на заходящее солнце. Хульета знала, что из его глаз, как и из её, текут слезы, но ни один из них не шевельнулся, пока Феликс не позвал их домой.