Гори как огонь

Когда касита озарилась золотым светом, Долорес смотрела на нее с восторгом, как и все, собравшиеся перед входом в их новый дом. Они же все хотели верить, что каким-то чудесным образом магия вернется. Ну почти все. Долорес вот об этом точно не мечтала. Когда касита разрушилась, Долорес впервые услышала, как звучит тишина. Святая Дева, какое же это было блаженство! Она даже закрыла глаза, не веря, что наконец-то её голова не раскалывается на миллион частей от множества самых разных звуков — от шелеста песка до криков чужого ребенка, упавшего в лужу на другом краю городка. И вот, она стоит и смотрит на то, как волшебство возвращается в её жизнь. Долорес оглядела всех, кто стоял рядом: хорошо Исабель, Луизе и тёте Хульете, их дар не ложится тяжестью на плечи. Исабель может выращивать кактусы вместо роз, и никто ей слова не скажет, Луиза может уйти в Анды и пусть другой собирает ослов по всей округе, но она, Долорес, не может не слышать, точно так же как другие не могут не дышать. Звуки снова обрушились на неё и Долорес тихо застонала, пытаясь понять, как быстро сможет сделать специальные беруши из воска и коки, которые хоть немного приглушали звуки. Это был тяжёлый вечер. Честное слово, она прекрасно обошлась без всей этой информации, которая обрушивалась на нее помимо желания. «Хитрый этот Мариано, отказала одна, так он решил охмурить другую…» «А какая разница? Может с одной будет спать ночью, с другой днём, получит двух Мадригаль вместо одной…» «Конечно, войти в эту семью — дорогого стоит, говорят, что…» «Их Бруно вернулся неспроста, жди беды, точно говорю…» «А эта дурочка Долорес думает, что Мариано прям так взял и разлюбил Исабель, и полюбил ее…» «Их блаженный Бруно, он так и сказал, мол твой мужчина обещан другой…» Святая Дева, что им поговорить больше не о чем? Долорес хотелось кричать, подняться на галерею второго этажа и заорать. Завизжать, перекрывая звуки музыки, заставить всех заткнуться, но вместо этого она убежала в свою комнату, радуясь, что воск лежит как и в старой комнате — на том самом месте в верхнем ящике комода, только вот коки не было, и Долорес выпрыгнула в окно, скользнула по крыше — так же грациозно как умели все в ее семье: убегать по крыше с давних пор было забавой всех поколений Мадригаль. Она вернулась за полночь, сделала беруши и залепила ими уши. А на следующий день поняла, что дар изменился — она стала слышать мысли. Слава Святой Деве и Господу Иисусу, что только тех, кто был рядом. И дважды спасибо, что как бы не наговаривали на Мариано, он ни разу не подумал при ней об Исабель. Скорее можно было бы ревновать жениха к его собственной матери, о которой он все время тревожится, но не к сестре. День за днем Долорес приноравливалась к своему дару, так странно изменившемуся. Как и раньше она помогала найти детей, спрятавшихся там, где им быть не полагалось, сказать Луизе куда забрели ослы или откликнуться на чей-то зов о помощи. Она училась не слушать чужие мысли, хотя порой, сидя за столом с родными, ей хотелось жалобно попросить, чтобы они хоть немного не думали. Помогало напевать про себя: стоило вспомнить музыку, и звон чужих мыслей в голове становился тише и глуше. Что ж, дар — это не всегда веселье, это работа, это ответственность — это в них абуэла Альма вбила отлично. Хотя все знали, что Мариано посватается к ней, с помолвкой на этот раз не спешили, давая всем возможность сделать вид, что помолвки Мариано с Исабель не было вовсе, благо, после этого столько всего случилось. Долорес наслаждалась ожиданием, пусть Мариано когда-то был обещан другой, получит его — она, и у них будет пять детей, если дядя Бруно не соврал, а он ведь никогда не врет. Мысли tio ей почти не удавалось подслушать, даже когда ей хотелось, и она садилась с ним рядом, в плетеное кресло на террасе дома. Но она слышала только шуршание песка: точно такой звук она слышала все десять лет, пока он прятался от них в стенах каситы. И вот ведь странность, ровно с такой силой, с какой ей хотелось отгородиться от всех чужих мыслей, ей хотелось услышать мысли своего дяди. Это не было любопытством, просто она случайно услышала мысли Мирабель. Вот уж кто думал громко, что уши закладывало! Кузина страдала отчаянно, с размахом, она была влюблена в своего дядю и скрывала это, ни с кем не делилась, и Долорес её прекрасно понимала. Как бы ни дружна была их семья, такое вряд ли кто одобрил. И Бруно бы опять изгнали — и это в лучшем случае, хотя в чем он был виноват? Что пропал десять лет назад, надеясь отменить свое же пророчество? Или тем, что вернулся, вроде свой и родной, только для младшего поколения — чужак, старший мужчина в роду Мадригаль, овеянный таинственным флером. Как бы он ни прикидывался простачком, обмануть этим он мог разве что детей, взрослые его побаивались, а кто-то так откровенно боялся. Колдун, пророк, зыркнет зеленым глазом и проклянет. И разве кому объяснишь, что он только предсказывает будущее, но ничего не может в нем изменить? Долорес несколько раз хотелось поговорить с Мирабель, но каждый раз сама себя останавливала — ну что она могла сказать? «Я подслушала твои мысли, и я знаю, что ты стонешь по ночам в своей комнате, повторяя как ненормальная его имя: Бруно-Бруно-Брунобрунобруно»? Посоветовать забыть его? Зная Мирабель, можно было ожидать, что она или отшутится, или замкнется в себе, делая вид, что всё просто отлично. Ну уж нет. Но Долорес было так интересно знать, что об этом думает сам дядя! Он хотя бы знает? Сколько Долорес ни следила за этими двоим, сколько бы ни вслушивалась в их разговоры, ни разу не заметила, чтобы Бруно хоть жестом, хоть словом выделил Мирабель среди всех прочих племянников и племянниц: он был трогательно нежен со всеми, и как бы Мирабель не провоцировала его — а она еще как провоцировала! — ни разу не показал, что понимает, к чему именно племянница собирается его склонить. А потом внезапно все изменилось. Они опять сидели вместе на террасе, Долорес в гамаке, дядя на ступенях, плел какой-то оберег из шёрстных нитей, дырявых речных ракушек и старых бусин. — Что-то не так? — спросил он, глядя на встрепенувшуюся и всю напрягшуюся Долорес. — Что-то не так, — она кивнула. Последнее время в Энканто то и дело было «что-то не так». — Кому-то требуется помощь? — он убрал оберег в карман и встал, готовый бежать и спасать, Долорес встала тоже, прислушиваясь и глядя ему в глаза. — Тебе, дядя, — сказала она серьезно. — Что происходит? — Ты это о чем? — он нервно усмехнулся, сжал плечи руками. — Знаешь ли, дядя Бруно, я теперь слышу не только то, что говорят или шепчут… — Она села на ступеньки и он опустился рядом. — Теперь слышу, что думают другие. Ну для этого надо быть близко с человеком. — Как мы сейчас? — Твои мысли скрывает песок, — она улыбнулась и прижалась к его плечу лбом. — Только шуууур-шуууур. Я не знаю, что ты думаешь. — Значит, ты знаешь, что придумала себе Мирабель, — он не спрашивал, утверждал. — Угу, — глухо произнесла она, не желая поднимать головы. Она отчасти понимала Мирабель, у дяди Бруно был еще один дар — с ним рядом было на удивление спокойно, и не надо было строить из себе кого-то, он был готов принять каждого из них со всеми достоинствами и недостатками, не требуя ничего взамен. Завлекательно! — За что нам эти дары? Это вообще дары или проклятье, как думаешь? — спросила Долорес, все-таки отлепляясь от Бруно. — Иногда это одно и тоже, — он положил свою ладонь на её. — Значит, мои мысли… — Я слышу, что они изменились. Ты принимаешь какое-то сложное решение, ты растерян, но что именно ты думаешь я не знаю. Мне и раньше было нелегко, но я научилась с этим жить, а теперь, — она зажмурилась. — Только не говори никому… — Не скажу, — он сжал ее пальцы. — Если тебе нужна будет помощь — позови, мне кажется я услышу даже через стену песка, даже если ты будешь на другом краю света. Если ты захочешь — я услышу. Хорошо? Он несколько секунд раздумывал, а потом кивнул: — Хорошо. Они сидели еще долго, пока солнце не скрылось окончательно и не стало темно и холодно. А на следующий день Бруно попросил, чтоб никто не расходился после обеда. Мариано, обедавший у них, неловко спросил, надо ли ему остаться. — Ты часть нашей семьи, — ответил Бруно и глаза его сверкнули зеленым. Долорес ощутила кислый привкус на языке: как бы она не хотела замуж за Мариано, сейчас её будто к нему приговорили. Но все её мысли на этот счет тут же забылись, стоило дяде, после того как были убраны тарелки и разлито по чашкам кофе, встать и сказать: — Я ухожу из Энканто. Мирабель вскрикнула жалобно и жутко, все чуть ли не подпрыгнули на месте. Она сидела бледная, прижав руки ко рту и смотрела на Бруно расширившимся от ужаса глазами (нет-нет-нет, неправда! — вот и все мысли, которые смогла прочитать Долорес), а потом резко вскочила и вылетела из-за стола. Бруно не шевельнулся, только вздохнул. Долорес понимающе переглянулась с Камило, и с Исабель, и с Луизой. Кажется, только старшее поколение семьи Мадригаль пока не догадывалось о влюбленности Мирабель… — Не переживай, сестренка. Дай ей побыть одной, — сказал Бруно, останавливая готовую сорваться за дочерью Хульету. — Выслушай меня, это важно. — Он сел, сплетая пальцы в замок и глядя на свои руки. — Я не хочу уходить, и я не сбегаю от… вас, но я должен уйти. Альма, видимо, уже все знала: она только кивнула, не проронив ни слова и посмотрела за окно, туда, где мелькнула яркая лазоревая юбка Мирабель. — Я должен. У меня было видение, я хотел знать, что нам принесет… будущее. Нам всем. Вы сами видите — гора раскололась, и это видим не только мы. Там, во внешнем мире… там неспокойно и это надолго. — Война? — сдавлено выдохнула Хульета. — Там война? — Революция, перевороты, кровь, и много смертей, — Бруно не стал врать. — И все это… — дядя Агустин поправил очки и сглотнул. — Это может прийти сюда? — Везение не бывает вечным, — Бруно словно потерял терпение и стал говорить быстрее, размахивая руками. — Я пытался найти хоть какую-то ниточку, которая вела бы нас в то будущее, где всего это нет. Но мы не на ковчеге посреди моря! Чёрт, — он закрыл лицо руками. — Я не могу вам ничего рассказать. Расскажу, не оставлю нам шанса. Я должен уйти, просто поверьте мне — так надо! Альма встала, подошла к сыну. — И мы будем ждать тебя, Бруно. Он обнял мать и тут же ушел, не глядя на тех, кто остался за столом. Стоило Бруно выйти, полил дождь, загрохотал гром и сверкнула молния. — Мама! — Долорес поежилась. — Я всё понимаю, но… — Прости, милая, просите, — мать уткнулась лбом в плечо папы, который впервые на памяти Долорес, не знал, как успокоить свою жену. — Я читал, аэропланы были за последнее время сильно… изменены, и они теперь… — Агустин осекся. Все сидели притихшие и даже мысли их стали тихими, словно они все старались прекратить думать о том, что увидел в их будущем Бруно. А Долорес вся обратилась в слух, убеждая себя, что это не любопытство, что она волнуется и за Мирабель, которая может совершить какую-нибудь глупость, и за Бруно. — Ты уходишь, уходишь, сбегаешь! — кричала Мирабель. Бруно нашел её под старой раскидистой бальсой, достаточно далеко от дома, но Долорес слышала их разговор так ясно, будто они рядом. — Я не сбегаю, я должен идти, — ответил он спокойно. — Мирабель… — Я умру без тебя, — сказала Мирабель спокойно. И у Долорес от этого ледяного спокойствия и мрачной уверенности волосы на загривке стали дыбом. И Бруно тоже дрогнул. — Мирабель… — по шуршанию одежды было понятно, что Бруно обнял Мирабель и несколько минут стояла такая красноречивая тишина, что щеки Долорес залил румянец. — Ты вернёшься? Ты обещал, что мы с тобой поговорим обо всем на моём дне рождения, ты помнишь? — Я помню, и я буду всем сердцем стремиться сюда. Но тогда и ты пообещай мне. — Все что угодно, — с горячностью согласилась Мирабель. — Пообещай, что твое сердце будет открыто. И если ты полюбишь кого-нибудь, то не будешь терзаться сомнениями, что что-то там мне наобещала. Ты свободна от любых обещаний, ясно? Не хорони себя под несбывшимися мечтами. — Я пообещаю, — в голосе Мирабель появились хитрые нотки. — Только если ты меня поцелуешь еще раз. — Глупая… — опять шуршание… — целовать легко, но поцелуи ничего не значат. — Ты все-таки хоть немного… любишь меня? Мариано аккуратно подергал застывшую Долорес за рукав, и она, отвлекшись, не услышала, что Бруно ответил Мирабель. — Все в порядке? — Мариано был испуган и растерян. — Я… я не очень понимаю, нас ждут… неприятности, да? — Никто не знает, что нас ждет, — отрезала Долорес. — Даже дядя Бруно, он сам говорил — будущее изменчиво, пока мы верим в то, что что-то можем сделать!