Гори как огонь

Антонио пришел к ним среди ночи, растолкал и улегся, подтянув коленки к груди, сложил руки под щеку. — Ты уже совсем большой, Антонио, — проворчал Феликс. — У тебя такая замечательная комната, что ты тут забыл? — И тут же, повернувшись на другой бок, захрапел. — Ма-ам, мама… — прошептал Антонио. Пепа подвинула его ближе к себе, вынуждая повернуться на другой бок, прижала его спинку к своей груди, надеясь, что Антонио уснет тут же, как бывало ни раз. — Ма-а-ам, — опять прошептал он. — Что-то случилось? — встрепенулась Пепа. Она села в постели, стала дышать — мерно, спокойно, чтобы даже случайно над ними не заморосил дождик. — Все в порядке? Антонио залез к ней на колени, прижался, утыкаясь мягким носом в шею. — Мне приснился сон, я немного испугался. Можно я тут полежу? — У тебя же есть грозный защитник, — Пепа улыбнулась, укладывая сына, погладила его жесткие, как у отца, кудри. — Ты и сам — повелитель зверей. Что ж тебя напугало? — Я сам и напугал, — Антонио вздохнул. — Мне все время снится, что я — зверь, и иногда я очень-очень боюсь забыть, что я человек. — Это сложно, котёнок, но ты научишься, — Пепа нахмурилась, целуя сына в висок. — Все будет хорошо, мой милый. Все их дары изменились, они если и говорили об этом, то только вскользь, словно заново привыкая к себе, пробуя новые возможности, опасаясь, что они уйдут. Хульета теперь лечила прикосновениями, да и мами тоже: клала свои теплые ладони на лоб и становилось так хорошо и спокойно, и все тревоги покидали. Впервые за долгие годы Пепа перестала сама себе напоминать дерганую истеричку. Достаточно было подойти к матери, прижаться к ее плечу… В детстве они все мечтали о такой возможности. Наверное, больше всех Бруно. Они все были бы не прочь хоть иногда находить утешение, укрытие от своих детских невзгод в объятьях матери. Но она, заледеневшая от горя и тягот, не могла их утешить. — Вы должны быть стойкими, — только и повторяла день за днем. И они искали утешения друг у друга. Хульета одаряла им так, словно у нее был бесконечный запас доброты, терпения и сил. Бруно всегда заступался за сестер — чем бы ему это не грозило. Зато Пепа была самой веселой, самой задиристой и самой яркой. С Хульетой у Пепы всегда были отношения ровные, баламутить Хульету, что в стакане пытаться бурю устроить, зато Бруно выходил из себя моментально, и Пепе нравилось ругаться с ним так, что приходилось, визжа, улепетывать от него со всех ног. Она неслась, хохоча, а над бегущим следом Бруно лил дождь, потом Пепа пряталась и подстерегала его в укромном месте, неожиданно налетала, валила на землю и колотила что есть силы, а он хватал ее за запястья, прижимал руки к земле — мокрый и злой, и ругал на все лады. После этого, сразу же, они обнимались и лежали, обессиленные и счастливые, как два щенка, которые кусают друг друга чуть ли не до крови, а потом засыпают в одной корзине. Когда ей было холодно, Пепа шла к Бруно, залезала к нему в постель и грелась — он всегда был горячий, как костер. Она ни за что никому бы не призналась, но брата она любила чуть ли не больше мужа, но никогда в ее любви не было ничего плотского. И поэтому, когда Бруно пропал — и ей ничего не сказал, от злости у Пепы чуть рассудок не помутился и ураган над Энканто бушевал неделю. — Я никогда ничего не хочу слышать о нем! — кричала она, стоило кому-нибудь заикнуться о Бруно. — Не упоминай Бруно! И все ее слушались. Даже мать не стала ничего говорить, видя, как Пепа закусывает губу до крови, только услышав имя брата. Тогда Альме и без этого забот хватало — у Мирабель не обнаружилось дара, и матушка впервые усомнилась, что авторитет и сила Мадригалей будут с ними вечно. Пепа не любила вспоминать то время, но баюкая сына в своей новой спальне в отстроенной касите, она, засыпая, уплывала мыслями в те дни, пытаясь понять, как это она не догадалась, что брат — рядом, руку протяни. Он не мог уйти через горы, надо было хорошо знать все узкие тропы, чтобы вот так уйти, а он — ну откуда бы узнал? Она была дурой! Позволила обиде на него, своей злости ослепить себя. Но обидно было другое, когда он вернулся, она не могла относится к нему по-прежнему. Словно домой вернулся чужак. Он выглядел как Бруно и говорил, как он, и даже смеялся так же, но он был другим. И в этом была и её вина — и в его исчезновении, и в том, что он был все эти годы один. Женись он в молодости, ничего бы этого не случилось. Куда ты денешься, когда у тебя есть жена и дети? Когда-то они так легко и без вопросов приняли его решение не заводить семью, это было давно… Воспоминания наваливались вместе с дремотой. Да, у нее еще не родился Камило… Они сидели в кухне, за окном лил дождь, к которому Пепа отношения не имела. Было уютно и тепло и они с Хульетой опять подначивали Бруно вопросами, когда он приведет в дом жену. А он ответил: — Она еще не родилась. — И когда же родится? — Пепа ткнула его локтем в бок. — Не раньше, чем твой сын, — ответил он ей в тон и оба рассмеялись. Она была уверена, что он шутит. Знал ли он тогда, что его племянница влюбится в него? Знает ли он что-то ещё? Пепа никогда бы не призналась, но ей было глубоко плевать, что по этому поводу думала церковь, она сама слышала истории о свадьбах кузенов. Да и в такой небольшой общине, как Энканто, однажды все так или иначе станут родственниками. Но Бруно же был старше Мирабель на чертово количество лет! Мог ли такой союз принести что-то хорошее? Пепа сильно сомневалась. Мирабель нужен был ровесник, разве нет? С другой стороны… Кто бы мог подумать, что из-за малышки Мирабель брат будет прятаться десять лет, надеясь на то, что его пророчество не сбудется, а потом будет снова и снова бросаться на защиту Мирабель — так не каждый муж свою жену защищает? Пепа смогла поговорить с Бруно только ночью, как раз перед его уходом, выловила в коридоре, когда он шел в свою комнату, затащила какую-то нишу — касита галантно подстроилась, позволяя им скрыться если не от чужих ушей, то по крайней мере от чужих глаз. — Ты спятил? — Пепа треснула Бруно со всей силы по плечу, так, как била в детстве, не сдерживаясь. Он ойкнул, и тут же, как раньше, схватил ее за косу и дернул вниз. Она пискнула. — Пе-пепа! — от волнения он иногда заикался. — Ты с ума сошла? — Я? А кто это у нас строит из себя рыцаря в латах? Что это ты придумал, я тебя спрашиваю! — она зашипела ему в лицо, и туча накрыла их с головой, окутав со всех сторон. — Это что-то новое, — огляделся Бруно, отвел глаза. Пепа вцепилась в его подбородок и повернула к себе. — Не увиливай! Куда это ты собрался? Десять лет просидел в стенах и опять? Какого дьявола! Только не рассказывай, что ты пойдешь искать другого пророка, чтобы узнать что-то там. Бред! Ты уходишь из-за Мирабель. Не хочешь ломать девчонке жизнь? — Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, что видел в будущем? Тебе это не понравится, Пепа. Я не врал, есть маленькая, очень маленькая вероятность, что мой уход поможет защитить Энканто. Я должен этой возможностью воспользоваться. — Значит, тебя к Мирабель не тянет? Вот совсем? Он кивнул, но его глаза моментально потемнели, помертвели. — Она ребенок, я её пом… — Заливай вот это все Хульете. Мне твоя ложь во спасение даром не сдалась. Племянница или нет, телу дела нет, а то, что пятнадцать, так ты себя вспомни! Неужели ничего не чувствуешь, когда она на тебя смотрит и к тебе ластится, как кошка? Бруно закрыл глаза, запрокидывая голову, и, кажется тихонько ударился затылком о стену. — Тук-тук-тук-стук по дереву, — пробормотал он. — Не думал, что ты заметишь. Пепа хмыкнула. То, что она не трезвонила о том, что видела на все лады, не значит, что не замечала. Только вот наделась, что Мирабель помается, да забудет, как всем молодым положено, не успев разбередить сердце брата. — Но если ты такая у нас видящая, скажи, как я могу остаться? И где мы с ней окажемся в один прекрасный момент? И что потом со всем этим будем делать? В этом доме такие тайны не удержишь, это не одному прятаться. Да и все это пустое. Она ребенок. Перерастёт… — Вот именно! Если перерастет, то и тебе уходить не надо! — отрезала она категорично. Бруно смотрел ей в глаза и злился — по радужке бежали зеленые всполохи, которые ничего хорошего не сулили. Но Пепа никогда не боялась брата, и готова была выцарапать его глаза, только бы он остался дома, только бы больше никогда не уходил. — Ты нужен не только ей. Ты нужен и мне, и Хульете, идиот ты несчастный! — Я постараюсь вернуться, — он снова отвел глаза, резко вырываясь из ее хватки. — Хватит, Пепа. Так надо! — Вернись, и не через десять лет. Иначе я тебя из-под земли достану, даже мертвого найду, подниму и убью своими руками! — Ты сейчас устроишь тут всемирный потоп, — он легко улыбнулся. — Черта с два, — она повела плечами, и туча развелась, как ни бывало. Бруно уважительно покачал головой, а она, смерив его многозначительным грозным взглядом ушла, все еще внутри кипя от злости. Хорошо, что теперь ее настроение не становилось сразу достоянием общественности. Поразмыслив, она решила, что Бруно поступил здраво. В пятнадцать лет разве будешь помнить кого-то долго? Она сама в этом возрасте каждую неделю вздыхала по кого-нибудь новому. Но прошло полгода, как Бруно ушел, а Мирабель все так же думала только о нем — и слепой бы заметил. Если так пойдет и дальше, — думала Пепа, — то помоги им всем Святая дева! Антонио опять заворочался, сводя брови к переносице, часто задышал и Пепа успокаивающе запела тихую мелодию, Антонио затих. За окном уже светало, и Пепа выскользнула из постели, быстро и бесшумно оделась и ушла, собрав небольшой узелок ареп с собой: она то и дело ходила к образовавшемуся пролому — проверять, как там подвешенное ею темное облако, проливающее бесконечный дождь. На самом деле теперь — спасибо магии, проверять дождевые облака не было нужды. Дар вернувшись к ней, преобразился не слишком заметно для других, но очень и очень значимо для нее самой. Она поняла это сразу же, как только радостно затанцевала в объятиях мужа, в распахнувшей свои двери новой касите, а сверху — вопреки всякой логике, посыпался град. Теперь погода менялась так, как она хотела, а не так, как чувствовала. О, каким облегчением это стало! Можно было сколько угодно злиться, но пока она не желала — ни дождь, ни снег не сыпался на ее голову и голову тех, кто оказался рядом. Теперь легким движением брови она могла отправить грозовое облако гулять над полями, и не надо было бегать и орать как полоумной, не надо было доводить себя до белого каления, чтобы этот чертов дождь пролился там, где надо. Но Пепа не торопилась об этом сообщать, уходила в поля и, хмелея от новых возможностей, упражнялась. Ей то и дело казалось, что в один момент все может уйти водой в песок и она снова не будет властна над своим даром. Пепа дошла до полянки, облюбованной ею и скрытой (спасибо, Иса) за кустами, названия которых Пепа не знала. Она села прямо на траву, вытащила арепу и кувшин с соком, ела и смотрела на открывающийся отсюда вид. Энканто просыпался: выходили из своих домов люди, городские улицы потихоньку, по чуть-чуть наполнялись жизнью. Впереди был новый день, полный забот, хлопот, новых радостей и печалей. Пепа невольно составила в голове список, что необходимо сделать — так, пролом она проверила, кактусы, несмотря на вечный дождь, чувствуют себя отлично — даром что ли волшебные? Она отправила на поля пару облаков, легких, перистых, чтобы не иссушили кукурузу. После полудня развеются сами… Могли бы так развеиваться тревоги. Пепа бы многое отдала за такой дар. У нее сердце саднило и ничего от этого не помогало, разве что уткнуться в старый любовный роман, снова и снова переживая за дурочку Мари, влюбленную в пирата. Пепа вздохнула, принимаясь за вторую арепу. Феликс все чаще жаловался на рези в желудке и на то, что стряпня Хульеты ему не помогает. С таким они столкнулись впервые и гадали, что же делать. Антонио снились сны, в которых он становился зверем, и с этим что делать Пепа тоже не знала. Да и что сделаешь? Только надеяться, что он сможет остаться человеком. Долорес начала слышать мысли — как-то проговорилась, когда держать в себе стало невыносимо, и долго плакала у нее на плече, потому что помолвка — тихая, без торжественного прохода жениха через все Энканто, состоялась, а Мариано, оказывается, иногда такое думал, что хотелось выпроводить его и больше о нем не вспоминать. — Мамочка, но я все равно его люблю! — плакала Долорес. А Пепа растерянно пыталась ее успокоить: у каждого мысли бывают такие, что лучше тем, кого любишь о них не знать. Камило научился чувствовать то, что чувствуют другие. Он всегда прятал за показушной жестокостью свое умение сочувствовать, но теперь разом как-то повзрослел, хотя и строил из себя беспутного шутника. Какие тайны ему откроются и сможет ли он вынести их на своих плечах? Но ничего, может реже перекидываться будет — и то хлеб… Им с Мирабель исполнилось шестнадцать — почти одновременно, праздник для них устроили в один день, как обычно с шумом, плясками и фейрверками. Как тогда танцевала Мирабель! С таким отчаяньем, с каким до этого отплясывала только на Празднике маленьких свечей, за неделю до которого ушел Бруно. Хульета чуть не разрыдалась, глядя на дочь, и Пепа утешала ее, укрывшись в тени какого-то монструозного кактуса выращенного Исабель. Пепа на все лады повторяла, гладя сестру по спине: «Все будет хорошо! Все пройдет!», но, стоило ей взглянуть на Мирабель, которая танцевала будто босиком на горячих углях, сама себе Пепа уже мало верила. И потом Камило, баловник Камило, стал Бруно, подхватил Мирабель, закружил в танце, засмеялся, откидывая голову назад, и личико племянницы мгновенно просветлело. И ни у кого не нашлось силы их одернуть… Пепа вздохнула, еще раз глянула на дождь, идущий над проломом. Если они все сделали правильно, со стороны большого мира будет казаться, что никакого прохода и нет. Может, Святая Дева помилует их, и чужаки не придут в Энканто. Агустин то и дело рассказывал, что листья коки, оказывается, теперь могут принести баснословное богатство. Кока использовалась всегда, но ухаживать за ней, собирать листья было делом сложным и хлопотным, живущие в ней комары приносили с собой кучу болезней, с которыми арепы Хульеты справлялись с трудом. Неужели в большом мире кока действительно приносит состояние? Пепа только пожала плечами и, закрыв глаза, попробовала вспомнить хоть одну молитву: Святая Дева, защити моего глупого брата, не дай сгинуть в большом опасном мире, помоги нам дождаться его, его, а не жадных дельцов и жестоких воинов, аминь!