Гори как огонь

Это было когда-то давно, в одном из его видений: они вдвоём с Мирабель около реки. Тогда он не знал, когда это произойдет, что будет до и после, будут ли они вместе в этот момент, или это будет перед окончательным их расставанием. Бруно старался увидеть дальше, больше, но ничего не выходило. И все-таки именно эта картина стояла у него перед глазами в самые тяжелые моменты его странствий. Ради этого момента он должен был вернуться домой. Отправляться неизвестно куда было страшно, и у него все силы уходили, чтобы не показывать этого. Только Камило, похоже, знал, чувствовал что-то и смотрел на него иногда уж больно сочувственно. Бруно дотянул до последнего, объявил всем о своём решении только тогда, когда окончательно понял — пора. То, что было симпатией к маленькой племяннице, то, что было просто родственной и совершенно нормальной любовью, менялось, как бы он не сопротивлялся. Да и где было найти силы сопротивляться её теплу, её радости, её набирающей силу красоте и её любви? И все же он думал — пройдёт. Всё же было до боли ясно: просто Мирабель, даже окруженной любящей семьей, так не хватало кого-то, похожего на неё. И тут появился дядюшка Бруно, пусть и с даром, но с даром плохим, страшным, пугающим: ещё одна паршивая овца. И понятно, что она к нему потянулась. А он? Так долго уговаривающий себя, что его любви к семье вполне достаточно, чтобы жить затворником. Так упорно привыкающий, но не привыкший жить без любви. Мог бы он не откликнуться на её заботу, на её чувства? И вспыхнули бы они, если бы жили нормально — он не за стенами, она без постоянной потребности доказывать свою нужность семье? Им надо было время, чтобы это понять и, честное слово, Бруно был уверен на все сто процентов, что его сердце очерствеет в странствиях окончательно, а её… Она, и иначе быть не может, перестанет испытывать к нему тягу. Потому что это совершенно ненормально, и не только потому, что он её дядя, а потому что она, несомненно, достойна большего. Тот вечер, когда он озвучил свое решение, был одним из самых тяжелых, но он выдержал, смог даже уговорить Мирабель отправиться спать, и наутро пришлось объяснять ей, чтобы провожать его до горы — только рвать себе сердце. Он шёл и затылком чувствовал её взгляд. Он уходил уверенный, что Мирабель забудет свою любовь и к его возвращению окажется уже помолвленной. Он верил в это и… старался об этом не думать, хотя б первое время. И без того забот хватало. Хорошо, что он научился прикидываться совершенно безобидным, даже слабым. Привычно опускал плечи, делал испуганные глаза, и хорошо, что при необходимости он мог так посмотреть, что желающих выяснить, насколько он действительно безобиден сразу убавлялось. Он не тешил себя иллюзиями, знал, что в стране, которую захлестнула гражданская война, шансов остаться в стороне мало и все-таки почти год он умудрялся избегать встречи с вооруженными бандами, наводнившими Колумбию. Его дар теперь позволял видеть тонкие ручейки возможностей, даже не поднимая над собой песочный купол. И эти ручейки вели его в поисках. Он бродил по стране почти год, ускользая от больших неприятностей, чаще сытый, чем голодный, не чурающийся никакой работы. С одинаковой охотой он что-то чинил, строил, работал с другими такими же бродягами на полях, а то и делал предсказание за тарелку похлебки. С удивлением он замечал, что люди в простых селениях, не благословленные магией, спокойно воспринимают то, что он говорит. Смерть, беда, боль, разлуки были для них обычным делом. Кого тут расстроишь смертью рыбки? Он присматривался к людям, живущим без магии, и испытывал к ним неизменное уважение. Никаких шансов излечиться волшебной стряпней, никаких шансов прекратить дождь, даже если он льется более четырех лет, никаких предсказаний, если только не забредут в город цыгане или такой вот как он — пророк. А люди жили — радовались, грустили, имели смелость любить, не зная, что ждет их завтра, и быть хоть недолго, но счастливыми. И он все чаще задумывался — а смогли бы так жить Мадригали? Его тянуло домой невозможно, но вернуться вот так — без ответов на самый важный вопрос, к ещё взрослеющей Мирабель, значило бы расписаться в собственной слабости и этого он не хотел. Сжимал зубы и шёл дальше. Однажды он уснул, сваленный неожиданной болезнью: упал чуть ли не посреди поля, не в силах идти дальше. Ему снилось, что он возвращается домой и узнает, что магические силы ушли окончательно, Альма смотрит на него с отчаяньем и грустью, качая головой, и чей-то голос шепчет: «Потому что любовь ушла из её сердца, потому что любовь ушла…» И Бруно откуда-то знал, что речь идет о Мирабель и её чувствах к нему. Он позвал её, но она не появилась и ему так захотелось увидеть её, коснуться хоть кончиками пальцев и он заорал во всё горло ее имя… И проснулся, все еще повторяя про себя: «Мирабель!». Тень от крыльев орла скользнула по его лицу, он задрал голову, вздохнул, снова ложась на спину, и долго лежал, думая о том, чтобы вернуться. Но он должен был идти дальше, возвращаться было рано. Он расспрашивал — осторожно и исподволь, всех и каждого — о колдунах, о странных местах, о зачарованных долинах, внимательно слушал, пряча свой истинный интерес за любовью к необычным историям. И все-таки, когда он встретил настоящего колдуна, тот сразу его раскусил, не поверил, что он просто охочий до сказок путник. — Ты же можешь заглянуть в будущее и там все узнать, — сказал старик. — Так зачем прикидываешься, делаешь вид, что такой же как все? Его кожа напоминала кору старого дуба, глаза были прикрыты мутными пленками, а сам он походил на корягу: мышцы высохли, натянулись на кости, казалось, сломать такого можно легким движением. Но когда в деревню пришли парни с оружием, колдун, с виду немощный, два дня удерживал недругов за пределами селения, подняв купол из песка и Бруно чем мог помогал ему, пока предатель — из односельчан, давно затаивший на старого колдуна обиду, не ударил в спину. Но до этого момента было почти два месяца и каждый вечер Бруно, оставшийся в деревне, приходил к колдуну, и они вели долгие беседы, кружа вокруг темы, которая так волновала Бруно, но едва приближаясь к ней. — Если ты хочешь спрятать свой дом, ты должен многое узнать. И понять, — говорил колдун, а потом требовал, чтобы Бруно рассказывал об Энканто, обо всех тех, кого оставил там. — Что ж ты не говоришь самое важное? — колдун усмехнулся, когда Бруно, рассказав подробно обо всех, о Мирабель упомянул лишь вскользь. — Защитить город! Защитить дом! Ты хочешь уберечь её? — колдун ткнул в его сторону мундштуком длинной строй трубки. — Берёг раньше, защищал, с самого её детства, — колдун покачал головой, раскуривая трубку, и дым пошёл вверх тонкой струйкой. Да, по какой-то неведомой причине, он, Бруно, её дядя был тем, кто должен был защитить Мирабель от всех бед. И от самого себя тоже… Может поэтому, когда колдуна убили, и вместе с ним почти рухнула надежда найти какой-то волшебный способ, кроме самого простого и ясного — пожертвовать собой, повторяя подвиг Педро, Бруно почувствовал что-то сродни облегчению: он умрёт и даст Мирабель и защиту, и свободу от него. Но он честно искал ответ ещё год, восхищаясь и страшась того, как там, за горами, возросла сила семьи Мадригаль. Он искал, исхаживал дороги, оберегаемый их дарами — дождь больше не застигал его в дороге внезапно, а от солнца прикрывали облака, посланные Пепой. Звери из опасных врагов превратились в стражников — суровых и верных. Бруно чувствовал, как в него вливаются силы — это Хульета держала за руку Камило. С помощью племянника, непостижимым образом меняясь с ним местами, Бруно мог не только получить избавление от любой хвори, но и увидеть Мирабель, которая взрослела, менялась, становилась другой. И только одно оставалось неизменным: она, глядя в его глаза, излучала любовь, в которой невозможно было усомниться. Бруно, сохраняя крупицы надежды, продолжал искать, но все, кого он встречал на своём пути: цыгане, мистики, колдуны сильные и слабые, все повторяли только одно: «Магия хочет жертв. Магия хочет крови». И так легко было забыть слова старого колдуна о том, что магия — не людоед, ей дела нет до человеческой крови, ей нужно совсем другое. Да вот только что? Сидя на берегу реки, обнимая Мирабель, он рассказывал о колдуне, о своих приключениях, старательно обходя самый главный вопрос — что им делать. Он знал, что его решение было самым верным, но понимал — Мирабель обязательно постарается всё сделать по-своему. — Пойдем домой, Бруно, — она встала и потянула его за собой. Они замерли на мгновение, стоя вплотную друг к другу. Бруно сжимал её ладонь, видел её глаза, видел, как бьётся жилка на шее, как Мирабель облизывает губы. Он взгляд от неё отвести не мог. Она вздохнула, зажмуриваясь, качнулась к нему навстречу. — Чтобы не было там дальше, я хочу быть с тобой. — Я люблю тебя, — сказал он, вслушиваясь в эти слова, в их звучание. Мирабель повторила эхом: — Я люблю тебя! — Так ты выйдешь за меня? — он коснулся её виска губами. — И не подумаю! — ответила она совершенно серьезно. Они вернулись домой рука об руку, вся семья была в сборе и все очень старательно делали вид, что им нет никакого дела до того, что они с Мирабель пришли вместе, что Мирабель странно тиха и задумчива, а он сам ни слова не говорит о том, куда и зачем ходил. Бруно прекрасно понимал, что Долорес уже доложила всё о его разговоре с отцом Франциско и о том, что он просил разрешение на брак и смог его получить. Отец Франциско умел торговаться не хуже чем торговцы на рынке, а то и получше, но Бруно не был на него в обиде. Он ушёл к себе, скрываясь от расспросов, и не прошло и получаса, как в его комнату пришла Мирабель — касита пропустила её беспрепятственно. Она замерла в проеме двери, глядя на него, и он просто протянул ей руку. Пока они могли сдерживаться: ограничивались поцелуями вперемешку с разговорами. И чем больше они говорили, тем отчетливее понимал Бруно, что сил держать себя в руках у него скоро совсем не останется. Эта фраза была бы хороша в теленовеле: «Они были созданы друг для друга!», но как сказать иначе? Всё, о чем говорила она, тут же находило отклик в его душе. Мирабель, слушая его, широко распахивала глаза и всё повторяла тихонько: «Я тоже так думаю!» Видимо, единственное, по поводу чего они категорически расходились, была идея его героической гибели на благо Мадригалей и Энканто. Так хотелось зайти дальше поцелуев: скользнуть рукой по разгоряченной коже бедра, сдвигая разноцветную юбку, добраться до завязок белья, медленно, изводя и её и себя, развязать, чтобы почувствовать жар её тела, услышать придушенный вздох и собрать его губами. Самому дышать с трудом, пьянея от предчувствия, не торопиться, длить эти мгновения предчувствия… Мирабель выдохнула: — Бруно… Он застонал, утыкаясь лбом в ее плечо, пытаясь остановиться на грани. — Так нельзя, — прошептал он ей, уже зная, что можно. И, наверное, нужно. Он, черт возьми, сделал все, чтобы этого не случилось. Но она дождалась его. Она пришла сюда — сама. Она знала, чем это может кончиться, и, совершенно точно, хотела этого. — Я люблю тебя, я хочу тебя, — повторяла она и от этих слов у него кружилась голова. Осознания было ярким и било наотмашь: он хотел быть счастливым, просто жить в родном доме, не прятаться и скрываться, быть рядом с теми, кого любит, целовать Мирабель, обнимать ее на рассвете, и засыпать, обняв, на закате, растить с ней детей и стареть вместе с ней. И даже не думать о том, чтобы узнать, что случится завтра. Они все-таки нашли в себе силы не перейти черту, но отказать Миаребль в том, что сделать еще одно предсказание, Бруно не смог. — У каждого из семьи изменился дар, у каждого, — сказала Мирабель, заглядывая в его глаза. — А у тебя? Он посмотрел на неё внимательно, как когда-то, когда она упрашивала его сделать предсказание и помочь понять, что она должна сделать, чтобы предотвратить разрушение каситы, разрушение её жизни. Маленькая, смелая девочка, готовая уйти, если так будет лучше для других. — У меня? Давай посмотрим? — ответил он ей. Они сели в центре зала, на то место, где у выложенных из плитки часов была тонкая перемычка, Бруно решил обойтись без приготовлений, даже соль через плечо бросать не стал. Провел рукой вокруг себя и песок сам послушно лег так, как надо. — Давай-ка возьмемся за руки, — он протянул ей руки, и она вцепилась в его ладони со всей силы. — Как он скажет, так и будет, всегда… — Если Бруно предсказал, он поймал тебя в сеть… — Я делаю более вероятным то, о чем говорю… — Зашептал песок на разные голоса, среди которых был и его собственный. — Я делаю более вероятным, то, о чем говорю… — повторило эхо, отразившись от стен. — Делаю… делаю… делаю… Бруно распахнул глаза, песок взвился над ними куполом, закружился — быстрее чем раньше, плотнее, чем когда бы то ни было. Картины замелькали перед ними: самолет, садящийся на поле рядом за домом, еще один, похожий на хищную птицы, сносящий крышу каситы, люди, наводняющие Энканто… — Ну уж нет, — пробормотал Бруно, притягивая Мирабель к себе ближе. Они встали, чуть пошатнулись, но устояли, и Бруно произнес, четко и внятно: — Ни один чужак с недобрыми намерениями не явится в Энканто. Никто и никогда. Сейчас, рядом с Мирабель, он чувствовал, как огонь разгорается у него внутри, как жжет глаза, как выплескивается, заливая изумрудные картины золотым светом. — Магии не нужна кровь, ей нужно совсем другое… — услышал Бруно слова старого колдуна, — другое… Песок снова засиял изумрудными всполохами, Бруно видел, как летящий в Энканто самолет пролетел мимо, а другой — и гореть в аду тем, кто в нем был, — разбился точно рядом с разломом горы. Он видел, как разверзается пропасть под ногами у отряда, перебирающегося через гору, как река — обычно мелкая, которую и ребенку просто преодолеть вброд, вдруг ускоряется, снося на своём пути тяжелые машины. Бруно снова видел смерти, но теперь смотрел на них спокойно, зная, что не будет ни одной, которая вызовет в его сердце жалость. У этих людей, которые еще ничего не знали о будущем, все-таки был шанс избежать своей участи — просто не лезть в Энканто, не трогать семью Мадригаль и тех, кто находится под их защитой. У него тряслись руки, и если бы не Мирабль, которая стояла, вжавшись в него, вцепившись в его плечи со всей силы, он бы давно рухнул. Он видел, как меняется будущее, и он чувствовал, как его дар уходит вместе со свечением. — И плевать, — подумал он отчего-то весело. Мир вспыхнул зеленым, рассыпался и осел песком у их ног.