Дорога никуда

В моём доме не видно стены, В моём небе не видно луны. Я слеп, но я вижу тебя, Я глух, но я слышу тебя. Я не сплю, но я вижу сны, Здесь нет моей вины, Я нем, но ты слышишь меня, И этим мы сильны. И снова приходит ночь, Я пьян, но я слышу дождь, Дождь для нас… Квартира пуста, но мы здесь, Здесь мало что есть, но мы есть. Дождь для нас… (Кино «Дождь для нас») Что-то случилось. В частности, героин. Жил ли я с ним, умирал ли от него, или мучался без него, я знал, что моя жизнь уже никогда не будет такой же, как прежде. Ирвин Уэлш «На игле»

— Андрюх?.. Князь?.. Язык еле шевелится во рту. Комната тонет в сером сумраке — то ли ещё не рассвело, то ли за окном дождь, то ли… То ли хрен его знает, что. — Андрюха?.. Спишь?.. Горшок приподнимается на локте. Заглядывает в лицо лежащего рядом Князя — бля, да хули так темно, шторы, что ли, отдёрнуть, хотя, может, и за ними такая же херня… — Андрюха?.. Говорил на спине не спать… Он берёт Князя за плечо, собираясь повернуть набок — проснётся, не проснётся, похуй, главное, чтобы на спине не блеванул, — и замирает. Блядь, Андрюха… Андрей… Даже в сером, будто нездешнем сумраке видно: глаза Князя широко раскрыты и неподвижны. И вовсе не потому, что он ловит сейчас приход. Блядь, я тебя… передознул, что ли?.. Вчера, позавчера… У Серого опять затарились? Или не у Серого? Ничего не помню. Чего боялся, то и… Хочется выть. Орать. Броситься на Князя сверху, обнимать, трясти… Почему-то не получается — ничего. Внутри тоже будто серый сумрак. И боль. Вот так вот, значит… Андрюха, мы же вместе собирались, ты что, забыл? Через много-много лет. Ты сам сказал. Согласился. Через много-много. Андрей… Андрюшенька… — Андрюха, — губы по-прежнему не слушаются, но, кажется, говорить вслух удаётся. — Андрюха, слышишь… ты подожди, лады?.. Я… я сейчас… я скоро… я быстро… Нет уж, Андрюха. Чёрта с два я тебя хоронить буду. Тем более — без меня ведь ты бы и не сторчался. Андрюха, ты подожди, я сейчас… Всё равно будет — вместе. Как и собирались. Просто я — чуть попозже. Догоню — и ох и встряхну со всей дури. Вот хули ты… раньше меня?!.. Наверно, и догонять придётся недолго. Ты ведь не ушёл далеко. Ждёшь. Знаешь, что я… что я сейчас… за тобой… Ты бы ведь тоже — за мной. Помню, как орал: не смей меня оставлять… такого — точно не смей… Ну вот. Теперь ты меня вроде как оставил. Вот только — чёрта с два, сейчас я, сейчас… К нам же не должен сегодня никто зайти? Из группы, из родственников? Нет, сегодня — точно не должен. Завтра — вот завтра, наверное, забьют тревогу. Или послезавтра. Ну и хорошо. Чем позже, тем лучше. Успею. Ты, сука, раньше меня успел, теперь мне осталось… На краткую долю секунды Миха смутно, будто отдалённо ощущает укол ещё одной вины: группа. Группа, которая без них — без них двоих — точно развалится. Шурка с Машкой недавно поженились… или ещё не успели, а только собирались?.. Голова будто ватой набита — память отшибло напрочь. И теперь… как они все без них — теперь?.. Похуй. Похуй. Как-нибудь. Рене одно время всё рвался музыку писать, да и тексты тоже. И Балу может. Или… Да пусть делают, что хотят. Не будет он без Андрюхи. Ни за что не будет. И даже не потому что нечестно отпускать его — ушедшего вперёд — одного; просто он, Миха, без него не сможет. Если останется — развалиной, тенью человека. Так зачем?.. Договаривались — вместе. Вот и не скажешь ты мне, Княже, что я обещание не выполнил. Без тебя надолго задержался. Хули ты — раньше?.. Хорошо, дома всегда есть запас ширева. Вот, такой дозой точно будет железно… Сейчас я, Андрюха, сейчас… Всхлипнув без слёз — какого-то чёрта не получается плакать, — Горшок крепко целует Князя в приоткрытые губы. Холодные и твёрдые — но пофиг. — Сейчас. Игла погружается в вену. Медленно спускается поршень, вводя смертельную дозу. Сейчас… Он валится рядом с Андреем и из последних сил тянет руку, чтобы его обнять. Поди, теперь и в новостях будет, что вдвоём передознулись… а может, и о том, что трахались… Похуй. Теперь уже вообще на всё похуй. Андрюха… Андрюха, я сейчас… — Миха?.. Миха, блядь, давай глаза открывай… сам говорил на спине не валяться… и плачешь вон во сне, Миха, Мишка, давай просыпайся, что за херня тебе глючится?.. Тот же серый сумрак. По оконному стеклу, кажется, и впрямь постукивают капли дождя. Князь склонился над ним. Трясёт за плечи, похлопывает по щекам. А только что… только что ведь… — Всё?.. — спрашивает Горшок. Язык снова едва ворочается; во рту сухо, будто протёрли наждачной бумагой. — Получилось?.. Мы… оба… уже?.. — Чего оба уже? — Князь хмурится, убирает ему волосы с лица. — Проснулись? Вроде как. Ты во сне не то хныкал, не то стонал, я и решил разбудить… Сейчас чего-нибудь на завтрак сварганю. — Ты же умер, — вырывается у Горшка. — Ты же умер, разве нет? Брови Андрея сдвигаются ещё сильнее. — Я что — уже на мертвяка похож? — тихо и как-то спокойно спрашивает он. Блядь. Блядь, а ведь нихуя не похож же. Похудевший — почти как в юности, — с искусанными губами, синяками под глазами и не совсем чистой кожей лица — но точно не мертвяк. — Блядь, — говорит Горшок вслух и с почти виноватым смешком садится на кровати. — Блядь, Андрюха, прости. Мне… мне приснилось, что ты дознулся… и что я… ну, за тобой… ты меня будишь, а я думал — всё, уже того… оба… Он смеётся громче. Сгребает Князя, прижимает к себе — живого, тёплого. — Не мог я без тебя, — выдыхает в волосы, которые Андрей моет сейчас гораздо реже, чем раньше, но всё равно они пахнут шампунем и его чёртовыми пшикалками. — Не хотел. Понимаешь, да? — Понимаю, — Князь обнимает в ответ, с нажимом гладит по спине. — Я бы ведь тоже… если бы ты… тоже бы так же. — Знаю, — совсем тихо отвечает Горшок и сжимает его в объятиях сильнее. — Давай есть. Пойду что-нибудь придумаю. — Не хочу. Аппетита нет. — И я не хочу. Пофиг. Надо. Нельзя же постоянно жить на… Машкином бульоне. Маша после случая на репетиции уверилась, что химозный бульон из пакетиков — то, что надо для двух нарков под кайфом, и переубедить её в этом не мог никто. Теперь в каждый тур набирает этого бульона оптом, заявляя: «Это для Миши с Андреем!». И, может, в какой-то степени она и права — когда нахуй нет никакого аппетита, влить в себя кружку бульона как-то получается. Опять же, впихивает эту кружку в руки Маша — и если того же Шуру можно было бы послать вместе с бульоном, Машу они (чёртово рыцарство) каждый раз слушаются. — Ладно, — бля, как же приятно подчиниться живому — и, как всегда, упрямому — Князю! Горшок снова откидывается на смятую постель, широко улыбается. — Ну, раз ты у нас сегодня за кашевара, то можно, я ещё поваляюсь чуток? — Валяйся. И… — Князь с силой прикусывает зубами и без того искусанную губу, — как наваляешься, дозу нам приготовь? Хоть… хоть чутка. На… на после завтрака. Я за кашевара, ты за… ну, в общем, понял. — Приготовлю. День — судя по тому, что творится за окном — и правда дерьмовый. Но они живы, вместе — и у них есть чем вмазаться. После завтрака, который в него непременно запихнёт Андрей. А значит, скоро этот дерьмовый день станет прекрасным. Горшок лежит ещё несколько секунд… или минут. Слушает стук дождя по окну и возню Князя на кухне. Нет, надо вставать. Ширево приготовить — это ладно, это бы можно было ещё поваляться, но вот пить хочется пиздец. Пить — и курить; но пить всё-таки больше. На секунду мелькает эгоистичная мысль крикнуть Андрею, чтобы принёс водички, но он быстро отгоняет её от себя. Князь и так вон завтраком занялся. И упрямый же, сука, — как решил, что сначала завтрак, потом вмазка, так и всё… Живой. Блядь, живой. Пусть хоть как упрямится, лишь бы… Ну, рано же им ещё, да? Не всё спели, не всё сыграли. Не всё сочинили. На что-то ещё годятся. Горшок идёт на кухню, наполняет стакан водой из-под крана, выпивает залпом. Обнимает со спины Князя, несильно прижимается бёдрами, кладёт подбородок на плечо. — Андрюх, что на завтрак? — Яичница с помидорами, — отвечает Князь, сосредоточенно нарезая ножом означенные помидоры. — И даже с зеленью. Укропом и петрушкой. И чай ромашковый заварил, сейчас настоится. — Андрюха, какой ромашковый чай с утра? — Горшок проводит носом по шее Князя, касается её губами, забирается ладонями под футболку, гладит живот и грудь. — Кофе бы… — А зачем? — не отвлекаясь от помидоров, парирует Андрей. — Всё равно сегодня нам никуда не идти. Вмажемся после завтрака и завалимся… да?.. На секунду в его голосе проскальзывают просящие нотки. Те, с которыми он спрашивает: «Миха, у нас же есть? У нас есть, да? Скажи, что есть…». Миха старается, чтобы всегда было. Хватит с него Андреевых ломок — и с Андрея тоже хватит. Ладно, чего там. Они оба стараются. — Да, — хрипловато говорит он и снова целует бьющуюся венку на шее Князя. — Миха, осторожно, порежусь… — Так я осторожно. — Ладно. Бля, приятно… ласковый… В общем, пьём ромашковый чай. Сегодня. — И ведём здоровый образ жизни? — у Горшка вырывается смешок. — Ну хоть в чём-то, — Андрей тоже смеётся. — Сейчас я приготовлю. Скоро. Ты пока… тоже приготовь… да?.. — Да. Сейчас. Слышь, Андрюха… а может, сначала вмажемся, а потом яичница? А? — Сказал: нет, — Князь снова упрямится. — Потом забыть можем. А если я сейчас не доготовлю, то потом хрен пойми что выйдет. Думаешь, я не хочу — прямо сейчас… думаешь, мне — не надо?.. Его голос начинает дрожать. Рука, держащая нож, тоже вздрагивает и сжимается чересчур сильно, и Горшок осторожно накрывает её своей. — Ну тихо, тихо… Всё, готовь давай, шеф-повар. Пахнет охуенно. Я тоже там… подготовлю. Сейчас, покурю только. — Ага. Дай и мне затянуться… Горшок раскуривает сигарету, подносит к губам Князя. Нет, Андрей прав… прав, блядь, как всегда. Аппетита нихуя не было, а от запаха еды в желудке заурчало. До ломки ещё далеко — вот и аппетит есть. А потом… после завтрака… Он затягивается сигаретой сильнее и идёт к двери с кухни. — Мих, и рыб покорми? Тоже, небось, голодные. — Ага… Червяками? — Вечером — червяками… Сухого корма им пока сыпани. — Сейчас. Аквариумных рыб, которых он пообещал Андрею, они действительно завели — на следующий день после того, как благополучно вернули заложенную за дозу косуху. И даже несмотря на то, что вскоре им предстояло отправляться в тур. Бля, вот теперь всё помнится прекрасно. И благодаря этому в полной мере осознаёшь: сейчас — не сон, а реальность. Пусть дерьмовая, пока не вмажешься, но… Бля. Андрей живой, ширево у них есть, таланты до сих пор не проторчали, группу не развалили. Значит, всё, нахуй, прекрасно. Перед тем туром — первым после того, как Князь подсел вместе с ним, — Балу сделал то, чего явно поначалу не собирался: написал на их сайте в Интернете об их с Машей предстоящей свадьбе. Миха, и не спрашивая, прекрасно понимал, что друг убивает этим выстрелом нескольких зайцев: якорит их с Андреем напоминанием, что этот тур — не просто тур, что если они сорвут какой-то из концертов, то могут поднасрать и им с Машей, не дав заработать на нормальную свадьбу; отвлекает внимание прессы и фанатов от возможного невменоза фронтменов, перетягивая на себя и Машу… …ну, и если на каком-то из концертов или интервью фронтмены будут совсем в невменозе, можно будет всё-таки оправдать их тем, что якобы просто бухали, празднуя помолвку друзей. Самая уважительная из всех уважительных причин. Так или иначе, тур они откатали вполне благополучно. Не желая подвести ни группу, ни фанатов, Миха с Андреем честно держались, стараясь вмазываться меньшими дозами — только чтобы не допустить ломки. Иногда, правда, всё-таки чуть-чуть перебарщивали — но совсем чуть-чуть. Не сорвали ни один из концертов. Не потерялись, отбившись от группы, ни в одном из городов. И на концертах были вполне в кондиции — ну, почти. Горшок и Князь всегда хуйню на сцене творят, а вы что, не знали? На то мы и шуты. Дурака валяем. После того тура отпраздновали наконец свадьбу Шуры и Маши — на которой, по мнению Михи, все точно выглядели шутами, потому что Машу угораздило мечтательно обронить: «А вот бы все-все-все были в белом, прямо как в сказке…», и Шурка, конечно же, ухватился за возможность исполнить желание невесты. Ну ладно, в белом так в белом; белые костюмы достать — не проблема. Пусть Машка теперь фоткам и видеозаписям радуется — ближайшие лет пятьдесят, бля. Отгуляв на свадьбе друзей, Миха с Андреем действительно пропали на несколько дней — в итоге полностью выпав из реальности и очнувшись даже не у себя дома, а в одном из наркопритонов (к счастью, хотя бы не у Серого). Растолкав друг друга и вытащив из этой клоаки на улицу, совместно решили, что хуй с ним, ничего страшного — просто отпраздновали. Все, кто на свадьбе был, тоже, небось, до сих пор в запое. А они… ну, не забухали, а заторчали. На пару дней. Бывает. Потом состоялся разговор всё с тем же Балу — на которого Горшок сперва попытался огрызнуться, что пусть теперь о жене думает, а затем ещё раз напомнил, что с Князем у него никогда не выйдет как с Анфиской. Они просто — вместе. Всё вместе. Теперь уже совсем всё. Так получилось. Доволен Шура, конечно, не был, но сделать ничего не мог. С ними двумя вообще никому ничего не сделать — когда они вместе. Да, Шур, мы будем держаться. Мы постараемся, ну правда, понимаешь, да? Мы вообще вашу же свадьбу праздновали. Нет, бля, не вы виноваты! Никто не виноват. Ладно, наливай ещё… И они держатся. Правда ведь держатся. Продолжили записывать новый альбом, съездили в ещё один тур… Альбом вот теперь надо дописывать — но ничего, там уже больше половины готово. И вовсе не потому они его до сих пор не дописали, что оба фронтмена на хмуром. Некоторые группы вообще раз в пятилетку что-то новое выпускают (и хорошо если полноценный альбом, а не сингл), а уж точно не каждый год. И вообще — всем отдых нужен. Хоть немножко. И ребята просто не трогают их в «отсыпные недели» между турами, записями и репетициями. Делают вид, что не знают, что в эти недели они оба позволяют себе — и друг другу — сорваться. Уйти в дурманный загул. Но — всё равно ведь не так, как с Анфиской. Так у них никогда не будет. Они друг друга держат, заботятся, Андрей вон сегодня позавтракать заставил… И вещи за дозы не толкают — тот случай с косухой был единственным, и всё равно они её вернули. А так — ну да, с деньгами сейчас благодаря популярности группы получше и вообще более-менее стабильно; и в такой угар, как с Анфисой, когда всё время увеличиваешь дозу и вообще уже не приходишь в себя, теряя счёт дням, неделям и месяцам, — в такой угар они с Андрюхой не срываются. То, что после свадьбы Шурки с Машкой было, это не в счёт; и когда в тот первый раз репетицию пропустили — тоже. А так больше не пропускают и не опаздывают… почти. А если разок и случится — ну, разок ведь можно и без вокалистов порепетировать, верно? Музыка, группа — это всё равно святое. И даже вовсе не потому, что без новых концертов и альбомов им останется только толкать за герыч вещи… если не чего похуже. Просто это — их мир. То, чем они оба живут. Никто так и не знает, почему Князь, твердивший, что больше никогда не притронется к героину, вдруг решил передумать. Это уж точно — только их личное. Да и какая разница. В основном все стараются делать вид, что всё нормально. Не только друзья, но даже родители, блядь. Всё понимают — и стараются делать вид. Потому что если раньше с Михой мог что-то сделать Андрей, то теперь — с ними двумя никому ничего не сделать. Хоть бы и против всего мира, да, Андрюха?.. Горшок подходит к аквариуму и смотрит на гуппи, тут же устремившихся вверх, помахивая разноцветными хвостами. Жрать хотят. Залипательные они оказались, эти рыбы. Иногда интереснее на них смотреть, чем телек — или в игрушку на компьютере играть. Особенно когда ты под кайфом. Гуппи они из всех прочих рыб выбрали, потому что продавец назвал их самыми неприхотливыми. Ещё и дешевле других видов оказались — и красивые. Самки-то простенькие, а самцы вон — всех цветов радуги. Перед самками хвостами и плавниками вертят. Купили они поначалу трёх самцов и одну самку, аквариум и всё ему сопутствующее (песок, камни, растения, освещение, термометр, пузырьки со дна…), корм — сухой и живой. Червяки эти (трубочник — напомнил себе Миха) в холодильнике теперь лежат. Встал вопрос, кто всё-таки будет кормить рыб, пока они в туре, и, не зная никого из соседей, Горшок с Князем, посовещавшись, решили спросить, нет ли какой знакомой ребятни, у пресловутой соседки, которая в приснопамятный день пропущенной репетиции ругалась с Балу. Той самой старухи Шапокляк. Оказалось, что «старуху Шапокляк» на самом деле зовут Эльвирой Владимировной, — и, поджав на секунду тонкие сухие губы, она уверенно сказала: — А зачем вам дети? За аквариумом и я присмотреть могу. У меня у сына он был, а сейчас у внука, они уже отдельно живут. Я про рыб всё помню. От денег Эльвира Владимировна отказалась наотрез (за что деньги? За то, что рыбок покормлю?), но торт и коробку шоколадных конфет благосклонно приняла. Внимательно оглядела аквариум, более рассеянно — квартиру, и вдруг заявила: — Я ведь сразу поняла, кто вы. — Кто? — спросил Миха, внутренне холодея. Неужели… неужели даже соседка догадалась, что нарки?.. — Музыканты? — весело подсказал Андрей. — То, что музыканты, это само собой! — отрезала Эльвира Владимировна и победоносно добавила: — И алкоголики. Я о другом. Я что — никогда гомосексуалистов не видела? Приехали. Хотя если бы поняла, что нарки, было бы куда хуже. — Эльвира Владимировна… — оторопев, спросил Горшок, — …а что, так заметно?.. Соседка посмотрела на него, казалось, с некоторым сочувствием. — Мне — заметно. Другим — не думаю. Хорошо, что вы не как… ну, например, Моисеев. — Моисеев! — возмутился Миха. — Моисеев… да он… — перед женщинами, тем более старшего возраста, он всегда старался не материться, поэтому культурно закончил: — да у меня просто цензурных слов нет. — Это точно, — согласилась Эльвира Владимировна. К счастью, Моисеева она тоже не уважала. Просьба «Эльвира Владимировна, вы только никому не говорите, что мы… вместе? Мы не хотим, чтобы… ну… мы же не как Моисеев!» тоже была воспринята с полным пониманием, и добрососедские отношения наладились. Во время второго тура рыбы под присмотром Эльвиры Владимировны решили нарожать выводок мальков — заботливо отсаженный соседкой в отдельную банку. Подарить их, что ли, когда ещё немного подрастут, Шурке с Машкой — так сказать, на новоселье? Точно, почему бы и нет. Ещё соседка заставила подоконник у них на кухне маленькими кактусами в самодельных горшочках («это отростки от моих… хоть уютнее у вас тут будет, их и поливать редко надо»), и Князь теперь всё ждал, когда они зацветут. А ещё — шутил, что у них наступил полный семейный уют. Совсем уютной рыбы и кактусы захламлённую квартиру, конечно, не делали, но Михе тоже понравилось. А что? Вот оно: ещё одно доказательство, что с Андреем у них не так, как с Анфисой. Не засрались так, чтобы даже ребята из группы охуели, а вон — с соседкой подружились (хоть и выслушивают от неё время от времени лекцию о вреде пьянства — все вы, музыканты, рано или поздно спиваетесь, вон даже Высоцкий…), рыб и кактусы завели. И шприцы на полу не валяются… обычно. Эльвира Владимировна вообще молодец. При более близком знакомстве оказалась куда интеллигентнее и понятливее, чем во время ссоры с Шуркой. И объяснение «Эльвира Владимировна, я на самом деле не Гаврила, а Михаил, это друг мой так шутит просто…» восприняла гораздо легче и быстрее, чем опасался Миха. Так, рыбы пожрали. Поплыли по своим рыбьим делам — тыкать носами пузырьки и прочее. Неплохо бы и им с Андрюхой тоже. Пожрать — и… и наконец вмазаться. — Мих, идёшь?.. — словно в ответ на его мысли, кричит с кухни Князь, и Горшок довольно улыбается. Завтрак оказывается на вкус не менее охуенным, чем на запах, и съедают они его на удивление с аппетитом. Возвращаются в комнату. Горшок смотрит на лежащие на столе два набранных шприца — сегодня даже два, а не один на двоих, как часто бывает. Техника безопасности, мать её. Нет — техника асептики… антисептики… А, похрен. — Ну, что? — спрашивает он, и голос звучит более хрипло. — Тебе — первому? — Давай сегодня тебе, — Князь улыбается — явно доволен, что они нормально позавтракали. — Руку готовь. — Ага… Андрею тоже далеко до ломки, но тоже невтерпёж. Когда протягивает собственную руку — после того, как Миха уже блаженно вздохнул, откинув голову, привыкая к расходящейся по венам отраве, и взялся за второй шприц, — снова прикусывает губу. Терпит, но хочет поскорее. Вот так, Андрюха… всё, давай, зажимай… Горшок откидывается на кровать, и секунду спустя Князь падает рядом. Нащупывает его руку, переплетает пальцы, прижимается тёплым виском к виску. Барабанящий по стеклу и подоконнику дождь перестаёт казаться надоедливым и становится прекрасным. Всё становится прекрасным. Вспоминается ещё один сон. Не сегодняшний, а вчерашний. Вчера он о нём Князю не рассказал. Побоялся, что того накроет плохим приходом. Но сейчас так пиздец хорошо — и стекающие по окну капли дождя, и лежащий рядом, рука в руке, Андрей, и то, что они оба оказались живы… Только сон. Сегодня — только сон. И вчера было так же. — Андрюха… — слегка вязнущим от кайфа голосом тянет он, — а вчера знаешь, что приснилось?.. Князь поворачивает голову, щекотно мазнув волосами по щеке. Смотрит — затуманенным, любящим взглядом. — М?.. — Что нет у нас никакой группы, — на всякий случай Миха сжимает руку Андрея крепче, не отводит глаз от его лица, держит взгляд. — Друзей нет… альбомов… концертов… ничего нет. Только мы двое. И… такие же, как сейчас… только — вот заработать вообще нечем, даже в гаражах никаких не играем, хрен его… — Ну, — Князь хмурится, будто Горшок пересказывает ему не дурацкий сон, а какую-то вероятность реальности. — Уж в гаражах бы могли. Хоть какие… хоть удолбанные, хоть… И так ведь играем, а? Он перестаёт хмуриться, вмазанно смеётся, и Горшок подхватывает смех. И правда ведь, играют. Поют. Больше чем на половине концертов удолбанные — если не на почти всех, а может, и вообще уже на всех, хрен его, — но ещё ни один не сорвали. Не подвели — ни группу, ни фанатов. Всё просто. В турах, перед концертами — дозу чуть поменьше. Только чтобы не ломало и не хотелось пойти спрыгнуть (на этот раз уже точно вдвоём) с крыши ближайшего ДК или с подоконника гостиничного номера. Всё они контролируют. И не уходят в дикий загул, как с Анфиской, и квартиру в хлев (в совсем уже хлев) не превращают. Потому что с Андреем — даже с Андреем, подсевшим на иглу, — никогда не будет так, как с Анфиской. — Играем, — соглашается Горшок. — А во сне… во сне этом дебильном… ты только писал мне свои стихи на руке, ну, как обычно пишешь… но не было ни группы, ни музыки, ничего… как так может быть, чтоб не было музыки, а, Андрюха?.. И мы… мы… Может, не следует говорить Андрею следующих слов. Но язык под кайфом стал как помело, и поэтому он только сжимает ещё крепче руку Князя — и продолжает: — Мы… вроде как сосали за дозу… в подворотнях каких-то… мне это не снилось, ну, во сне не видел, просто знал… Снилось, что сидим где-то. На асфальте у стены, в углу. Твои ноги — на моих… и на звёзды смотрим, даже там — на звёзды… И я думаю: надо почаще мне… за дозу… чтоб не ты, а я… лучше я — за двоих… Плохим приходом Андрея, к счастью, не накрывает. Напротив — он улыбается шире и ласкается щекой и губами о щёку. — Ми-и-ишка, — голос у него тоже тягучий и вмазанный. — Заботливый… даже во сне дебильном… позаботиться хотел… — Хотел, — Горшок улыбается, ловит губы Князя своими. — Но — ты забудь, Андрюха… похуй… такими мы точно никогда не станем… уж лучше… уж скорее… Он не договаривает. Оба знают, что — уж скорее. Уже всё обговорили. Всё решили — заранее. Но сейчас — чёрта с два. Ещё многое сумеют. Успеют. Несмотря ни на что. Сейчас, под кайфом, кажется, что сумеют вообще всё… Секунды, минуты и часы смазываются, четвёртое измерение исчезает, выпускает их из своих цепких неумолимых объятий. В какой-то момент, чёрт его знает сколько времени спустя, Горшок взглядывает на окно и видит, что дождь прекратился. Он соскальзывает с кровати, идёт к окну. Распахивает его, впуская прохладный влажный воздух. Небо серое, но чистое. Такое чистое… манящее… — Андрюха, полетели?.. — он оборачивается к Князю и протягивает руку. — Полетели, — Андрей тоже встаёт — тут же, не колеблясь, — и, пошатнувшись, идёт к нему. — Но… мы же не сейчас хотели?.. — Дурак, — оба смеются, и Горшок, поймав Князя за руку, дёргает его к себе, чтобы прижать спиной к груди. — Не… не в том смысле… просто у окна постоим… полетаем… на дирижабле… Хрен его знает, почему на дирижабле. Может, фест вспомнился. Который «Зелёный дирижабль». — Ага, — Князь откидывается на него, устраивается поудобнее в кольце рук, кладёт затылок на плечо. — Полетаем… Мишка, ты-романтик пиздец трогаешь… — М-м… главное, не ёбнуться из окна… обоим… или ничего, если ёбнемся?.. — Горшок кладёт подбородок Князю на плечо, поднимает его руки, разводит в стороны. — Вот… летим, а?.. — Если вместе, то ничё… — Андрей счастливо раскидывает руки, смотрит вдаль. — Летим… Летим, Мишка… Красиво как… — Ага… летим… и провода не мешают… а то без тебя я… за них цепляюсь… — Миха тихонько целует его в шею, чувствуя, как бьётся под сухими губами венка. Дурацкий сон. Нет, в детстве он был классным — взмахиваешь руками, как крыльями, и взмываешь прямо в небо… А теперь, если снится иногда, пытаешься взмыть, а там — провода натянуты, лески для просушки белья, ещё что-то. Выпутываешься из-под них, чтобы взлететь выше, и всё никак… — Цепляешься, знаю… А со мной выше летишь, да? Когда вместе… — Андрей чуть склоняет голову, подставляясь поцелую. — А с тобой выше… в самое небо… и хоть в другой город, хоть в нашу сказку… только с тобой так могу… — Миха процеловывает ему дорожку по шее, прижимается губами за ухом. — Мишка… Я же тоже… Только с тобой летаю… — Князь пытается помахать руками как крыльями, и стонет от ласки. — Вот… мы только вместе… — Горшок помогает ему махать, тихонько смеётся, крепче прижимается сзади спиной и бёдрами, лижет в ухо. — Ты только… на меня откидывайся… не надо вперёд… и так летим… просто в небо смотри… оно уже рядом совсем… облака… свобода… — Ага… — Князь послушно откидывается на Миху, запрокидывает голову, смотрит, как по окончательно прояснившемуся небу бегут пушистые, будто взбитый пух, облака. — И облака золотистые… А солнце садиться начнёт, порыжеют и зарумянятся… Красиво… — он поворачивает голову, ловит Михин взгляд, смотрит почти трезво и искренне. — Я тебя люблю… Мы же не упадём? Никогда?.. — И я люблю… — Горшок тоже смотрит почти ясным взглядом — взглядом своей юности, который бывает у него в последние годы всё реже. Теперь уже — у них обоих… — Не упадём, никогда… А если упадём, то вверх, слышишь? В облака… и никакие провода не помешают… Он выпускает запястья Князя, которые придерживал, разводя его руки в стороны, перемещает ладони на грудь, обнимает. Снова устраивает подбородок на плече. — Ещё полетаем, Андрюха… — тихие слова звучат безоговорочным обещанием. — Да, только вверх… — Князь соглашается, кивает, щурится куда-то вдаль, потом прижимается виском к голове Горшка, чувствует тепло. — Обязательно полетаем… — Полетаем… может, так и до нашего сказочного мира долетим, а?.. — Князь с готовностью качается вперёд, и Горшок обхватывает его поперёк груди крепче, откидывает на себя. — Не, Андрюха, не так… ещё рано, да?.. А помнишь, как я тебе предлагал вместе с «Юбилейного» сигануть… ведь помнишь… — Помню… А я тебе не дал… Но если б ты прыгнул, если б только совсем собрался… Я б тебя за руку взял и вместе с тобой… — Князь шепчет порывисто, будто протрезвев на эти мгновения. — А в сказочную страну полетим… Как два орла, да, Мих?.. Или… или две ласточки? Давай будем ласточками… — Давай… вот кем захочешь, тем и будем… С тобой кем угодно готов, слышь? — Горшок легонько покачивает Князя, обнимая, будто помогает лететь где-то там, в переливающихся сполохами света облаках. Пусть они будут мягкие и тёплые, это же грёбаная сказка… — Как и ты… как и ты со мной… — он тихонько целует Андрея в шею, лижет пульсирующую венку и тоже почти трезвым, хрипловатым от нежности голосом заканчивает: — …вон до чего докатился… Андрей трётся виском о растрёпанную голову Михи, улыбается ласково. — Люблю, когда ты такой… А знаешь, мы будем ласточками-береговушками, они селятся в высоких песчаных берегах-обрывах так, что выглянешь из гнезда — а прямо под тобой река, или даже море, или океан. Представляешь, они все время глядят на море… И к зиме на юг летят. А потом возвращаются. И мы так будем… — Будем, ага… — Горшок улыбается — широкой беззубой улыбкой, от которой его лицо становится совсем добрым и беззащитным. — Там… здесь… или — где-нибудь да будем… Он обнимает Князя, прижав обе его руки к телу, словно и впрямь держит в горсти готовую пугливо улететь птицу. Прижимается сзади, грудью к спине, бёдрами к бёдрам — сейчас телесный контакт вызывает не столько страсть, сколько нежность, и только совсем чуть-чуть тянет от близости возбуждением в паху. — Ласточка ты моя… подбитая… — выдыхает он совсем тихо Андрею в плечо. — Подбитая, говоришь?.. Но ты же меня спасёшь, согреешь?.. Знаю, что согреешь… — в глазах щиплет от нежности, и Андрей смаргивает влагу, оборачивается к Михе, ловит взгляд, прижимается губами к губам. — Люблю тебя… Слышишь, люблю… Вот так много, как это небо… И ещё больше… — И я тебя… расчувствовались мы с тобой сегодня, а, Андрюха?.. Спасу, согрею, как же иначе… я же тебя всегда спасаю, что от тараканов, что от мёртвых баб твоих… Горшок целует Князя — горячо, нежно, словно пытаясь поделиться теплом. Сцеловывает прозрачные слезинки с уголков его глаз. Могут ли спасти друг друга две подбитые птицы? Чёрт его знает. Но согреть — согреть могут точно. — Спасаешь… С тобой нестрашно, да… Ласковый, хороший… — Князь подставляет лицо поцелуям, заводит руку назад, притягивает Михину голову ближе. — И я тебя беречь буду, всегда… — Береги… только ты бережёшь… только ты можешь… — Горшок подставляется под ласку, довольно жмурится, скользит губами по скуле Князя. — Люблю, когда ты так… за загривок… Берегут? А ведь правда берегут. Друг друга. Всё равно. Несмотря ни на что. — Я себя… мразью считал… что тебя сторчал… — тихонько говорит Горшок, целует ухо Князя, щекочет его губами. — А зато… в облаках… вместе… да, Андрюха?.. Вон они… светятся… Князь снова едва ощутимо качается вперёд — рассмотреть облака, — и он снова привычным движением откидывает его на себя. Вот так, Андрюха. По очереди друг друга держать будем… Князь вновь чувствует ближе тёплую грудь Михи, бёдра, то, как сразу напрягаются мышцы обнимающих рук, чтобы его удержать. Накрывает руки Горшка своими. — Ничего ты не мразь… Так… так получилось… И я же хотел, сам попросил, помнишь?.. Поцелуй ещё… Люблю, когда целуешь… — он щекотит улыбкой переносицу Михи и сам легонько чмокает его в губы. — Помню всё… — голос Горшка — всё такой же тихий, хрипловато-нежный, шероховатые губы касаются уха Князя, скользят по раковине, горячий влажный кончик языка на секунду проникает внутрь. — Поцелую… — он снова погружает язык Князю в ухо, снова прокладывает дорожку поцелуев по шее — и, чуть помедлив, прижимается губами к губам. — М-м-м… Мишенька мой… — Князь откликается так же тихо, подставляется ласке, едва слышно застонав, отвечает на поцелуй, мелко полизывает дёсны Горшка там, где отсутствуют зубы, сплетается языками. — Ласковый ты сегодня… Андрюшенька… — Горшок тихонько смеётся, целует Князя снова, кладёт руку ему на загривок, сжимает, ерошит волосы. Андрей называет его так редко — а когда-то, в юности, называл чаще, выстанывал под ним ласковое имя, не заботясь о том, что их будет слышно на улице… — И я ласковый… размазало нас с тобой, а?.. Ладно, постояли, полетали… пошли от окна? Да? Пошли? А то… улетим куда не надо… раньше, чем собираемся… — Ага, размазало… А оно и хорошо, мне нравится… Пошли, ага… пора уже… — Князь обхватывает Горшка за шею, пошатываясь отходит от окна, оказывается в объятиях, мажет носом по Михиному подбородку. — Пойдём… полежим ещё чутка… Что-то в сон немного клонит… А потом, как встанем, снова пожуём, да?.. — он тихонько целует Миху куда-то в шею, за ухом, потом обхватывает руками и прижимается крепко-крепко. — Люблю тебя… — И я тебя… — Горшок обхватывает Князя за пояс, они оба идут к кровати, слегка покачиваясь. — Мне тоже нравится… да, полежим, ага, может, и покемарим… А потом пожуём. Вот если бы не ты, я бы вообще жрать забывал… Он улыбается, ерошит волосы Андрея, зачёсывает их со лба, снова целует потрескавшиеся, искусанные губы. Бля, Князь, купить тебе, что ли… эту — помаду гигиеническую, говорят, сейчас и для мужиков появились… А что, хаер пшикалкой залачиваешь, может, и губы намажешь? Или просто поржёшь. И я с тобой поржу. Горшок бросает через плечо Князя ещё один взгляд на окно. Небо зовёт, манит… ждёт. Но — не торопит. — Укрою тебя потеплее, — говорит он Князю, укладываясь рядом с ним в постель, и тот, тут же нахмурившись, тянет одеяло на обоих — дескать, и не думай, Мишка, я тебя тоже укрою. — А то со сна тебя часто морозит… Обоих, если быть точным. Но за другого — не за себя — всегда переживаешь больше. — Хошь, помаду тебе гигиеническую куплю? — Андрей недоумённо моргает, в глазах у него возникает безмолвное «ни хера у тебя приход», и приходится поспешно добавить: — Ну, ту, которая для мужиков. У тебя… губы совсем растрескались, кровит даже кое-где… ну, мне-то ничё, но… больно, наверное? А, Андрюха? Подумал ещё: как на сцене рот разинешь, заболит сильнее… Последние слова вызывают тихий смех у обоих. Горшок снова прижимается губами к губам Князя, слизывает сочащиеся из трещинок крохотные капельки крови. Сам-то, небось, не лучше выглядит… Но на самого себя как-то пофиг. — Ну купи… Оно и правда больно, саднит, зараза… — Князь облизывает губы, тревожа мелкие колкие ранки. Отвечает на поцелуй. — Авось и подживет чутка… — Смотрит на Миху внимательно, потом ласково и осторожно касается большим пальцем уголка его губ. — У тебя вон тож трещинки… И шелушится… Значит, и тебе помада не лишней будет… Он возится на кровати, устраиваясь удобнее, на боку — и Миха тоже на боку. Всё-таки в последнее время в горизонтально положении находиться легче — уверенности в себе больше. Некуда падать. — Значит… значит, и мне, — соглашается Горшок и криво, чуть смущённо усмехается. Если бы он сам только что не предложил Андрею, можно было бы возмутиться — дескать, я чё, пидор… который совсем пидор? Но он предложил первым, а значит — на то, на что согласился Князь, можно согласиться и ему. Они ведь теперь всё — вместе. Миха придвигается к Андрею ближе — почти соприкасаясь лбами, смешивая дыхание. Можно ещё поваляться, потом снова пожрать… Они сегодня вмазались не так сильно, чтобы отрубиться, и время просто течёт где-то в отдалении, оставив их в блаженном покое. Снова начинает постукивать дождь. По подоконнику и карнизу — а может, по листьям деревьев в их сказочном лесу. Он ведь всегда рядом, этот лес. И они всегда могут найти туда тропинку. — Опять зарос, как хиппи, — лениво бормочет Князь и пропускает сквозь пальцы прядь его волос. — Угу, — так же лениво и расслабленно-спокойно соглашается Горшок. Андрей может сколько угодно ворчать, что не любит, когда он, Миха, отращивает слишком длинные волосы (впрочем, в последнее время не ворчал), но на самом деле — да чёрта с два, нравится ему в эти волосы зарываться. И тянуть за них тоже. Падают капли дождя, унося с собой секунды и минуты. И сколько бы секунд и минут (дней, месяцев, лет…) им ни было ещё отмерено в этом мире, они — вместе. Навсегда. Друг для друга.