Дорога никуда

Небо и птицы, люди и боги, Всё поместится в хрустальной дороге. Тебя приручил твой маленький шприц, Маленький принц, мой маленький принц. Кто-то прочёл у тебя на ресницах: «Ты обречён! Ты обязан разбиться!». Ты это знаешь и ты не боишься, Ты улетаешь, А кто-то… (Александр «Балу» Балунов «Страх и ненависть») Я, например, уже несколько раз завязывал. Сначала завяжешь, потом развяжешь — это как с тюрьмой. С каждой новой ходкой вероятность того, что ты когда-нибудь вернёшься к нормальному образу жизни, уменьшается. То же самое — с ширевом. Уменьшается вероятность того, что ты когда-нибудь научишься обходиться без него совсем. Ирвин Уэлш «На игле»

Балу приходит с бутылкой водки как раз в тот день, когда Князь в очередной раз уезжает к родителям в Купчино. Сегодня он уже безо всяких уговоров подставил перед отъездом руку с закатанным рукавом — хотя дозу ему Горшок отмерил всё-таки неполную. Вот вечером вернёшься, Андрюха, и вдвоём догонимся, да? А то размажет дома у родителей… Андрей не стал спорить — послушно кивнул, по сложившейся уже привычке облизывая пересохшие губы, и начал сжимать и разжимать кулак, глядя одновременно доверчиво и с нетерпением. Потом, уже вмазанный, позволил оправить себе рукава и застегнуть манжеты (чистую рубашку вытащили из шкафа и даже отутюжили специально ради поездки к родителям), натянул косуху, крепко и глубоко поцеловал в губы и уехал. А Шурка как подгадал — заявился через сколько-то часов после его ухода. — Андрюха где? — спрашивает он с порога, окидывая взглядом квартиру. Ищет Князя — или проверяет, сильно ли засрано? Ещё один, блядь, проверяльщик нашёлся. Нет, конечно, после того случая, когда они с Андреем второй день подряд не явились на репетицию, он к ним до сих пор не приходил — но… Да хоть обпроверяйся, Шура. Такой срачельни, как у нас с Анфисой под конец была, мы с Князем не устраиваем. Можешь, блядь, по всей квартире инспекцию провести. Инспекцию, впрочем, Шура не проводит. Разувается, скидывает куртку и проходит с бутылкой на кухню. — К родителям поехал, — Горшок пожимает плечом и проходит следом за ним. — А ты хотел его застать или не застать? Мог бы и меня не застать, раз без предупреждения явился. Или мы бы тебе снова не открыли, а? И что бы ты тогда — снова в дверь ломился? Балу ещё ни в чём его не обвинил, но он уходит в оборону заранее. Так же, как раньше уходил с Князем. Терять близких людей не хочется. Больно об этом даже думать. Но когда они начинают капать тебе на мозги и пытаться учить жить… тогда ты рано или поздно их теряешь. Хотя — ни Андрей, ни Шура на мозги ему почти не капали. Раньше; когда из группы на хмуром торчал только он один. Оба знали Миху слишком хорошо и давно. Оба прекрасно понимали, что переубедить его можно иногда в творчестве (если доказать через спор, что вот так вот будет лучше), в обсуждении каких-то высоких материй (это уже реже, но опять же — если доказать…), но не в том, как жить. Он ведь и с Анфисой расстался хоть и с помощью группы, но только потому, что к тому моменту сам уже устал от их вконец исчерпавших себя отношений. Сам говорил тем же Князю и Балу, когда её не было рядом: я бы её бросил, мне с ней уже не хорошо, а всё хуже и хуже, и ей со мной тоже, мы и себя разрушаем, и друг друга, но вот как бросить, в глаза смотрит — и не могу… Группа просто помогла ему тогда сделать то, чего он сам хотел: разорвать ставшую больной и разрушительной связь. К тому моменту у него не осталось ни страсти к Анфисе, ни того весёлого драйва, что он испытывал рядом с ней поначалу; только злость и чувство вины. К чёрту Анфису. Интересно, она правда сумела завязать окончательно — оставшись без него?.. Завязать он тогда тоже хотел сам. С Анфисой — и с хмурым. Если бы не хотел сам — никто бы его не убедил; и все об этом знали. Потом был ад в наркодиспансере. Потом — постгероиновая депрессия и очередная попытка суицида. Вроде бы и завязал, переломался, но — не хотелось больше ничего. Даже музыки; казалось, что всё по-настоящему стоящее уже написал, сказал, сделал… И — он сорвался снова. И сказал всем: если хотите, чтобы ещё пожил и, может, что-то выдал для группы, — отстаньте. Я в полный угар, как с Анфиской, больше не ухожу? Не ухожу. С передозой в больничку тоже ни разу не загремел, как с ней расстался. Вот и всё. А мог бы дознуться с ней вместе, как исполнилось тридцать; как раньше собирался. Что смотрите, вон Князь всё рвётся не только тексты писать, но и побольше своей музыки, вот меня бы не стало, он и писал бы… А я что — а я ещё здесь. И Анфиску из своей жизни выбросил. Вот и радуйтесь. Никто, конечно, не обрадовался, но от него действительно отстали. Потому что знали: в том, чего не хочет сам, — не переупрямить. А потом… «Миха, у тебя ширево есть?..» «Миха, я… я двоим дал». «Ну что, Андрюха, сильно ломает?..» «Миха, вмажь меня, а-а-а…» «Она вчера была. Репетиция. И сегодня. Что, снова нахуй? Будем инструменталки играть, без обоих вокалистов? А то, может, мне вместо вас спеть? Ничего, мы ваши имена маленькими буквами на обложках альбомов напишем, всё как полагается…» На следующий день после того случая Балу не явился на репетицию сам — и Маша объяснила, что вчера он напился, а сегодня у него голова болит. Ренегат попытался пошутить: «Так что, теперь по очереди прогуливаем, завтра, может, я?», Маша неожиданно накинулась на него с криком: «Так будто ты никогда не напиваешься… с вами со всеми даже я напиваться стала!», а потом просяще взглянула на куда более вменяемого, чем накануне, Горшка: «Миша, ну ему правда плохо, я его даже рассолом отпаивала, ну он завтра придёт…». Не пропусти они с Князем две репетиции, Горшок, может, и возмутился бы, что Балу надумал забухать невовремя. Но — во-первых, перед этим пропустили они, а во-вторых, его не покидала мысль, что друг напился из-за него. Из-за них обоих. «Ладно. Сегодня без бас-гитары. Машк, ну ты хоть завтра его вытащишь?» «Ну конечно, вытащу, он сам сказал, что завтра будет! Ну правда голова болит, я и за аспирином бегала, ну куда ему сегодня играть…» «Ладно, проехали. Передай, пусть прочухивается». Блядь. Ведь получается, Балу съехался с Машкой, как и они с Андреем. Или не съехался?.. Даже об этом не поговорили… Признаться, разговора с Шурой по душам Миха так с тех пор и избегал. Впрочем, и тот не напрашивался: встречались на репетициях, говорили о деле… Будто ничего и не случилось. Будто не выяснилось, что теперь у них в группе уже два героинщика. Оба фронтмена. И больше не скажешь, что Горшка, если что, подменит Князь. Так уж не подгадал ли сегодня Шура специально, чтобы Андрея не было дома?.. Нет, не мог. Откуда бы он знал. Да и пытаться поговорить с Михой тайком от Андрея — это совсем не то же, что тайком от Анфисы. В этом случае уж точно вышла бы только ссора — и Князю стало бы известно обо всём. Или?.. Вдруг Шура сейчас начнёт: вы друг на друга плохо влияете… Нет. Бред собачий. Да если бы и влияли плохо: а что вы все без нас? Без нас вместе, с кем угодно из нас по отдельности? Ведь не то всё будет; сами знаете. — Чего мне сегодня ломиться — я же вчера вас видел, — отвлекает его от потока мыслей Балу. — Не открыли бы — повернулся бы и ушёл… И всю бутылку один выпил, — он усмехается. — Ты стаканы-то достанешь? Михе хочется обматерить самого себя — из-за снова накатившего чувства вины. Ну вот чего он… опять надумал? Просто друг в гости зашёл. Не мозги компостировать. И Князя был бы рад увидеть… наверно. — Андрюху ждать станем? — спрашивает он, доставая два древних гранёных стакана. — Ну, начнём без него, да? А если мало останется, ещё в магаз сгоняем. — Ага. Балу разливает по первой. Они выпивают. — Гаврила, я ж чего пришёл-то… Я же не просто так. Блядь. — А чего? — снова внутренне подбираясь, спрашивает Горшок. Тянется за сигаретами и зажигалкой, закуривает. Балу чуть медлит и тоже берёт сигарету из его пачки. Щёлкает в свою очередь зажигалкой, делает первую глубокую затяжку — и вдруг улыбается. — Ну, в общем… Мы с Машей пожениться решили. — Бля, — губы неудержимо растягиваются в улыбке, и Михе снова хочется себя обматерить: ну хули он решил, что друг пришёл долбать ему мозги за ширево?! — Бля! — он от души хлопает Шурку по плечу и сам тянется налить по второй. — И хули тянули столько? Давно ведь трахаетесь, будто никто по вам не видит! А вели себя так, будто и не вместе… — Уж кто бы говорил, — хмыкает Балу и опрокидывает содержимое своего стакана. — Да бля… Да будто ты сам не понимаешь, что у нас с Андреем — другое! Ну как о таком вслух… даже в группе?.. Да и зачем… А вы-то чего? Эти… чувства на прочность проверяли, что ли? — Да нифига мы не проверяли, — Балу снова хмыкает — на этот раз скорее задумчиво, хоть и по-прежнему с улыбкой. — Просто… поначалу вообще по-дурацки всё получилось. Я ж сам — сам! — когда Маша в группу пришла, всем нашим сказал, чтобы с ней не мутили. Дескать, страсть — она почти всегда рано или поздно заканчивается, если роман закрутить, друзьями после него остаться далеко не всегда выходит, уйдёт из группы, новую скрипачку обучать — новая морока… А потом сам, получается. С ней же. Думал, все стебаться начнут: мол, сразу запал, потому и нас всех предупредил, чтоб точно твоя была… — Да хоть бы и стебались, — Горшок тоже хмыкает и наливает по третьей. — Из-за этого — скрываться? Хоть бы и правда сразу запал и потому остальных отгонял. Твоё право как бы. Её выбор. И всё такое. — Да оно-то да… Но пофиг, и не в том даже дело. Мы же с Машей поначалу — ну, вроде как не всерьёз. Секс по дружбе… или не по дружбе… чёрт его знает. У меня всё равно чуть ли не в каждом городе по бабе было, Маша и не ревновала, смеялась только. Она тоже иногда на кого-то на стороне западала, сама мне рассказывала, ни до чего серьёзного только не доходило. Ну… и вроде всё хорошо было, понимаешь? И знаешь, мыслишки такие: а вот если объявить перед всеми, что да, мы вместе, а если вообще пожениться… а вдруг уже не то будет? Ревность там начнётся — у неё ко мне или наоборот… Чёрт его знает. Вроде и глупо: я тот же, она та же. А всё равно. — Понимаю, — задумчиво произносит Горшок и снова подносит к губам сигарету. — Наверно. У меня, кажется, с Анфисой похожее было: думал, всё хорошо, а вдруг если поженимся, так станет хуже… А оно и стало. Блядь, — тут же одёргивает себя он. — Шур, я не к тому. У вас с Машей всё заебись будет. Анфиса — она ж другая совсем… да и я другой. И не вышло у нас по-другому. Мы просто… — он осекается. Блядь. Опять затрагивается тема ширева — а затрагивать её не хочется. Не после того, как… не после всего. — Ага, — тоже как-то мрачнеет Шура. — Вы просто. — Достали мы просто друг друга под конец, — эти слова вырываются у Михи зло — вопреки собственному желанию. — И всё. И от чувств ничего не осталось. У меня, по крайней мере. Тема Анфисы — в разговорах с Балу — едва ли не более неприятная, чем то, кто и сколько торчит на хмуром. Она ведь Шурке нравилась — с самого начала нравилась, хоть он, конечно, и отрицал. И, понятное дело, никогда не покусился бы на жену друга — но… А ещё — у него, у Шурки, все бабы всегда святые. И Миху никогда не покидало чувство, что во всех его ссорах и скандалах с Анфиской друг винил его, но не её. И в том, что она сторчалась вместе с ним, — тоже. Хотя — он её специально подсаживал, что ли? Как и Князя… — Да понятное дело, — к счастью, Шура согласно кивает. — Ладно, сколько уже раз говорили… Но в общем — даже вы с ней. Ведь если бы не поженились, а просто вместе жили, то же самое ведь было бы, так? Не лучше и не хуже. Ну, вот и я подумал: а ничего же не изменится, если поженимся. Ну, мы с Машей. Так чего бы и не? Если хорошо вместе? — Вот, — Миха снова широко улыбается. — Давно бы так. — Ага… Я ей как предложение-то делал — ну, на днях, — говорю ещё: слышь, я же алкаш как есть. Точно тебе такой нужен? Так она тоже говорит: а что, ты после свадьбы больше пить собрался, чем сейчас пьёшь? Я — нет, зачем бы, даже меньше постараюсь, может… Она: ну вот, так и какая разница, я же сейчас от тебя не ухожу, хоть и пьёшь, и не каждый же день пьёшь. Я — ну да, не каждый… Ну, посмеялись и решили всё. Гаврила, ты свидетелем-то будешь? — А свидетель-то вам такой нужен? Это тоже вырывается помимо воли. Хоть он и сам не хотел затрагивать тему ширева. — Ну, уж какой друг есть, такой и нужен, — резко и твёрдо отвечает Балу. — Сколько мы уже друг друга знаем?.. Или думаешь, что в группе вместе играем, а свидетелем на свадьбе не нужен? — Андрюху зовёте? — на всякий случай спрашивает Горшок и снова наполняет стаканы. — Всех зовём, а как иначе? А хотите, — Балу вдруг широко ухмыляется, — нарядитесь тоже один в чёрный костюм, другой в белый. Как в Америке. И будет типа двойная свадьба. — Тьфу, блядь, — Горшок не выдерживает и хохочет. — Журналюг тогда не забудь пригласить… Когда свадьба-то? — Да после тура, думаем. Как раз и деньги будут. Мы в тур-то едем? — Балу взглядывает неожиданно остро и почти трезво. — Едем, — уверенно отвечает Горшок. — А куда мы деваемся? — Это ты меня спрашиваешь?.. Помнишь, как случалось, что ты не мог и Князь один концерт тянул? — Ну? — Баранки гну. Я сказать-то вам тогда сказал, что если надо, вместо вас спою, но ведь не спою же. И никто не споёт. Фанатам вы нужны — желательно оба, но хотя бы один из. А если вы оба… — он не договаривает. — Дознёмся? — удержать дурной язык снова не получается. — Сплюнь, блядь. Хотя — а если, да? Я не к тому, конечно, что насмерть… тьфу. Ну, в общем: сколько раз Анфиса звонила, что ты «отравился» и не сможешь — ладно на репетицию, но бывало, что и выступить? И все мы понимали, что не отравился, а передоза… А сколько раз вы с ней вместе, а? Или просто — не передоза, на концерт явился, но никакущий и толку с тебя… прости, Гаврила, но ноль? И Андрюха тянул один, да. А теперь? Теперь — кто, если что? — Дед Пихто, — огрызается Горшок. — Теперь — вместе и потянем. Как всегда тянули. Что, Андрей раньше в говно ни разу не бывал? Скажешь, ему только приходилось концерты в одиночку тянуть? А чтоб я за двоих — такого не было? И на барабаны он падал, и… — Да помню я всё, помню, — Шура усмехается, и на секунду его лицо проясняется. — Ладно уж, все мы в говно бываем, все не святые, сам знаю… Гаврила, мне тебе мораль читать — смысла нет. Даже если и захочу. И напоминать, к чему хмурый приводит… — Знаю я, к чему он приводит, — мрачно бросает Миха. — Говорили уже. Я держусь? Держусь. Не в завязке, но — не так, как с Анфисой. Ну не было же у нас с Андреем, как с ней, ни разу не было, скажешь, нет? Ну и всё. Репетиции тогда пропустили, виноваты, да… Сами знаем. Так один раз только такое случилось. А на следующий день ты пропустил… ладно, блядь, молчу. Знаю, что из-за нас. — Сам сказал, — Балу хмыкает и допивает остатки со дна стакана. — Я-то вас тоже не виню. Ну, за то, что тогда надрался. Из-за вас — не из-за вас… Пофиг, в общем. Меня сейчас волнует, откатаем ли мы тур нормально. — Откатаем, — уверенно заявляет Горшок. — Бля… ну сколько раз я под кайфом выступал, ну? В туры ездил, даже когда с Анфиской торчал? И сейчас съезжу. Выступлю… вместе выступим. Ну… — он умолкает на секунду и всё-таки бросает Шуре в лицо то, что хотелось бросить, — вмажемся по-тихому, пока никто не видит, и на сцену. Если что — скажем, бухие были. Всё. Говорить не о чем. Заработаете с Машкой на свадьбу, — он неожиданно усмехается, — не волнуйся. — Да я не о том… Ладно, похуй. Не о чем так не о чем. Давай наливай ещё. Миха наливает, они снова выпивают. Балу какое-то время задумчиво смотрит в окно и вдруг говорит: — Миха, я ведь знал на самом деле. Что Андрюха в итоге… вслед за тобой. — Чего это знал, — сердито ворчит Горшок. Нет, ну правда: с чего бы это Балу знать о Князе что-то лучше (и раньше) него? — Того, — невесело хмыкает Балу и подливает себе ещё водки. — Анфиса ведь подсела. Опять двадцать пять… — Ты, блядь, Андрея с Анфисой не равняй! — Горшок решает закусить удила. — Да она ещё до меня наглухо отбитая была, пусть на герыч и со мной… ты один на неё всегда будто сквозь розовые очки смотрел, вот хули она тебя раньше меня не встретила… нет, хорошо, что не встретила, лучше тебе с Машкой, чем с ней, Машка — она классная, а Анфиска — нахуй Анфиску… но всё равно ты и на неё стопудово поначалу запал, я ж помню… — Миха, — Балу встряхивает его за плечо, прекращая поток возмущений. — Всё, забей. Я не к тому, ну? Я просто — любила ведь она тебя. Поначалу — точно любила. А Андрюха… Андрюха, блядь, ещё больше любит. Ребята думали, ты благодаря нему рано или поздно окончательно соскочишь, — а я знал, что это он рано или поздно… вместе с тобой. — Ну и что теперь? — бурчит Горшок, подливая водки и себе. Вспышка злости, к счастью, прошла быстро. — Ничего. А что теперь? Держитесь как-то оба… хоть немного. Без вас ведь у нас вообще ничего нахуй не будет. Нет, что-то будет, конечно, но — ты ведь понимаешь? — Понимаю. Ещё глоток. Водка приятно обжигает горло и согревает изнутри. — И чё? — снова не выдерживает Горшок. — Скажешь, я во всём виноват? Из-за меня всё? И с Анфиской… и с Андрюхой? Оба — из-за меня? Он вроде бы ворчит, подначивает, нарывается — но на самом деле совсем не злится на Шурку. На самом деле — озвучивавает всё, что втайне думает иногда сам. Несмотря на все убеждения Андрея и напоминания о том, что он сам попросил. Да и Анфиска когда-то сама — и пусть до него, Михи, на хмуром не сидела, но другую наркоту только в путь употребляла. И неизвестно ещё, от чего последствия хуже — хотя, конечно, слезть с другой дряни куда легче, чем с герыча. С герыча вообще редко слезают. И кто слезает — большинство рано или поздно подсаживается снова. Ему ли, Михе, не знать. А счастливые исключения только подтверждают правило. Шурка морщится — будто водка попалась говённая. Снова встряхивает его за плечо. — Не мели ерунды. Я тебя обвиняю, что ли? Ты их насильно подсаживал — обоих? Уговаривал? — Андрея пару раз уговорил, — вырывается у Горшка хриплое признание. — Когда… когда у него ломки начались. Сказал — и только тогда понял, как прозвучало. — Гениально, блядь, — Балу тоже понял. — Знаешь, Мих, я тебя пару раз в ломке видел. И вот честно — тоже хотелось и уговорить, и вену помочь найти… Хоть и знал, к чему это говно ведёт. Да и ты не хуже моего знаешь… Долго уговаривать-то пришлось? Князя? — Да нет, — врать школьному другу не получается. — А потом… потом он уже сам просил. Умолял, — этого он говорить не хотел, но, видимо, от водки вырвалось. «Миха, вмажь меня, а-а-а…» Блядь. Ну вот кто бы смог такое терпеть? — Вот и я о чём, — подводит итог Балу. — Виноват — не виноват… Говорю: от любви всё. Любовь и дружба, мать их. Они выпивают за любовь с дружбой. Может, Шурка прав, и всё в натуре от них. А не… ну, точно ведь не от тех двоих, с которыми Андрей тогда… А, похуй. Если вспомнить Анфиску — наверно, и правда всё от любви. Ну, или что там между ними было — с Андреем-то точно любовь… — Я уж боялся, что ты мне начнёшь заливать, чтоб мы с Андрюхой… ну, разъехались хотя бы, — язык развязывается всё сильнее. — Как с Анфиской… думал: если скажешь, точно разосрёмся нахуй… — Миха, я, блядь, на идиота похож? С Анфисой у вас правда уже не отношения под конец были, а одно говно… И ты сам говорил, что расстаться хочешь. И — вот знаешь что? С ней ты расстался — и вздохнул свободнее. Если бы, допустим, я из группы ушёл… — Ты, блядь, чего?! — Да я говорю: допустим! Не собираюсь я никуда. Но вот допустим. Ну, ты бы недоволен был, но ничего, пережил бы, принял. Я ведь знаю, я тебя что, мало знаю, что ли? А без Князя ты… чёрт его знает — двух лет бы, наверно, не протянул. Если бы не вместе… а хоть немного врозь. Блядь. Развезло нас с тобой, а, Гаврила? — Похоже на то, — Горшок смеётся. — А ведь ещё одну бутылку покупать. Андрюха придёт — на троих точно не хватит. — Да купим, делов-то… Ну, в общем. С чего бы я вдруг тебе… какую-то хуйню затирать начал? С Анфисой вам плохо вместе стало. Расстались. И хорошо. Пусть у неё всё будет… а, ладно. И если уж о герыче говорить — ну да, я тоже чуток надеялся, что ты без неё завяжешь. Потом… ну, ясно, в общем. И чувствовал, что Андрюха рано или поздно… хоть он и говорил, что больше ни разу не притронется. Но я чувствовал. Его, может, и хуже, чем тебя, знаю, но всё равно ведь знаю достаточно. Знаешь, значит… А ты, Шура, знаешь, как он подсел-то, а? Что спусковым крючком послужило? Что он вообще на такое способен оказался… с двумя… незнакомцами? Я вот не знал… Но об этом я тебе точно рассказывать не стану. И никому другому. Это только между нами — мной и Андреем. И, может, ты, Шура, и прав. Может, и правда не в тех двоих дело. Может, он просто в глубине души давно хотел — со мной. В первый раз я его вмазал — не вкатило, потом ещё пару раз попробовал… а тут — и вкатило, говорят, оно бывает так, что не с первого раза вкатывает, а потом всё равно подсаживаются… Кстати об Андрюхе. Ему ведь и вернуться бы уже пора. Куда опять запропастился? Сегодня у него ломка раньше времени начаться не должна… — Шур, — не успев подумать, выпаливает он вслух. — Ему бы вернуться уже. Князю нашему. Он там что, блядь… у родителей в толчке утоп? Шура подбирается, смотрит внимательно и будто даже трезвеет. — У него бабки с собой были? — Бабки? Какие бабки? Да не было у него ничего, бля. Ну, на дорогу. Мелочь какая-то. И всё. — Может, у родителей задержался, — Балу хмурится и выглядит всё серьёзнее и трезвее. — А если нет… Если вдруг что — ты знаешь, где его искать? — Да где его искать, бля?! По барыгам, тут же услужливо подсказывает внутренний голос. По тем барыгам, с которыми ты, Миха, его и свёл. По их притонам. По подворотням недалеко от этих притонов, общественным толчкам… Бля. Но денег-то на ширево у него правда с собой не было! И ушёл на этот раз вмазанный. Правда, не сильно, и сейчас ему уже вполне может захотеться догнаться — Миха знает, ему самому уже хочется, хоть ещё и не ломает, — но денег-то не было… Шурка пристально смотрит ему в лицо и, кажется, читает мысли. У него это получается не так хорошо, как у Андрея, но всё равно они знают друг друга слишком давно. Даже дольше, чем с Князем. Да и сейчас понять, о чём думает Миха, — не так и сложно, пожалуй. Бля. Шурке бы сейчас вообще только о Машке думать. И о том, как свадьбу справлять будут. А не о том, куда запропастился Князь. Бля… — Я сейчас его родителям позвоню, — говорит Горшок вслух и встаёт из-за стола. — А если что… ну… пойду искать. — Пойдёт он, — резко бросает Шура. — Пойдём, а не пойдёшь. Во-первых, мне тоже не похуй, а во-вторых, если ты вслед за ним запропастишься, вас двоих мне потом сложнее найти будет. — Да схуяли мы запропастимся?! Мы что… к злому колдуну в замок по очереди намылились?! Одного заколдовал, второго заколдует, а третий, то есть ты, обоих спасёт — так, что ли? — Так, да не так, — без улыбки отвечает Балу, и в глазах у него читается: если бы я и правда мог вас обоих спасти. — Ладно, звони давай. Горшок идёт к телефону. Набирает знакомый номер. — Добрый вечер… да, это Миша… Скажите, а Андрей ещё не ушёл?.. — Ушёл, и довольно давно, — голос матери Князя звучит чуть удивлённо, и тут же в нём появляется тревога. — А что, что-то случилось? До сих пор не приехал? — Да, не приехал, то есть нет, ничего не случилось, что вы! В бар, наверное, какой-нибудь зашёл выпить. Я просто думал — вдруг он ещё у вас. — Нет, не у нас. Вот пьёте вы оба много… И вообще себя не бережёте. Он пришёл и почти сразу на диване уснул, чуть не весь вечер проспал, вы что, по ночам вообще не спите? — Да нет, мы нормально спим… Ну, к туру готовимся, но спим, всё нормально. Просто прошлой ночью — у Андрея бессонница была, на кухне сидел, рисовал… — Всё равно. Больше спать вам надо, отдыхать, меньше пить, вообще о здоровье думать… Выслушав короткую, но строгую лекцию о здоровом образе жизни, Горшок обещает, что да, конечно, они постараются больше заботиться о здоровье. Честное слово. — Шур, — охрипшим голосом зовёт он, кладя трубку на рычаг. — Пошли… пошли правда искать, наверно. Ты извини, тебе оно не… — Чего — мне оно не? Я что — чужой человек? Всё, забей. Одеваемся. Так, и бутылку эту… там всего ничего на дне осталось… Давай допьём уже быстро на дорогу. Чтоб зла не оставлять. Они быстро выпивают остатки водки и идут в прихожую — но не успевают обуться, как дверь распахивается. — А вот и пропажа! — с сердца будто сваливается тяжеленный камень, и Горшок, радостно улыбаясь, даже не сразу замечает, что Князь без косухи — в одной рубашке, хотя на улице совсем не лето. — А мы с Шурой тебя уже искать собрались… — А я вот он, — Андрей улыбается в ответ, приваливается плечом к стене, стоит так секунду, а затем наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки. — Э, Шурка, а ты куда собираешься? Что, уже? Я же только пришёл… — Я за новой бутылкой водки, — надевая свою куртку, усмехается Балу. — А то одну мы уже выпили, пока тебя не было. И за закусью. — Что-то отмечаем? — Князь хитро прищуривается. — Или просто так?.. — Не просто, — ухмыляясь ещё шире, отвечает Горшок. — Шурка с Машкой женятся. — Бля!.. Андрей лезет обнимать и поздравлять Шуру, и Миха, вглядевшись в него чуть пристальнее, вдруг понимает: он вмазан куда сильнее, чем должен быть к этому моменту… если только с тех пор не догнался. Бля. Он же с собой не брал, с собой носить — вообще дурная примета, тем более идя к родителям… И денег на ширево у него точно с собой не было. И… И почему он, бля, без косухи?! — Косуха где? — спрашивает он громче и резче, чем собирался, — и даже забыв дождаться, пока Балу выйдет за дверь. Этот разговор ему точно незачем слышать — но похуй, уже поздно. — Косуха? Оставил, — Андрей беспечно машет рукой. — Завтра заберу… заберём. Оставил. У родителей, что ли? Нет, мать бы его точно в одной рубашке не выпустила. И не заберу, а заберём. Вдвоём, значит. Бля. Мозаика складывается настолько идеально, что Миха уже не может дождаться, когда Шура наконец уйдёт за водкой. Им с Андрюхой точно есть о чём поговорить. А Шура тем временем весь разговор про косуху слышит. И у него в голове мозаика, кажется, тоже складывается. — Не замёрз? — как-то очень мягко спрашивает он Князя. — Замёрз? Шур, да с чего бы, бля? Там погода — супер… Ага. Ни хера там не супер. Если ты, конечно, не угашен до такой степени, когда тебе что дождь, что ветер, да хоть град пойди — всё супер. — Ладно, — говорит Балу. — Я за водкой. Я быстро. Нацеловаться не успеете, — он всё же не удерживается, чтобы подстебнуть, и ухмыляется. — Бля, — реагирует на такую наглость Горшок, и тут же добавляет: — Стой, дай я тебе хоть на закусь денег дам… — Не надо, у меня хватит. Я сегодня проставляюсь, забыл? Балу уходит. Дверь закрывается. Всё, пока не вернулся, можно успеть разобраться. И совсем не нацеловаться, а… Горшок хватает Князя за плечи, толкает к стене, и тот хихикает. — Ты где косуху оставил, а? За дозу… за дозу толкнул?! У нас же дома есть… — Миха, — на лице Андрея появляется виноватое выражение, он хмурится и, наклонив голову, бодает лбом его ладонь. — Мне… мне померещилось, что у нас нет, понимаешь? Вот прямо заклинило… что вдруг нет, я приду, и… И не толкнул я косуху, ну! Я её люблю, между прочим! Я… просто оставил. Говорю же, заберём завтра. — Где? — повторяет Горшок и сжимает его плечи чуть сильнее, заставляя посмотреть на себя. — У этого… ну… у Серого. Миха, ну чего ты так смотришь, я и тебе взял… и сам тоже — ну, прямо там, а чё… Бля. И именно у Серого. Другого барыгу не вспомнил, что ли? Хотя, пожалуй, если возвращаться из Купчино, то к Серому даже больше по пути, чем к другим. Вопросы ещё не закончились, но слова Князя «я и тебе взял» их затмевают. Ему ведь тоже… тоже бы уже пора. В идеале — вот как раз сейчас, пока Шурка не вернулся. Пусть он и обо всём знает, но у него на глазах — уж точно незачем. И дома у них, конечно, есть ширево получше, но раз уж Андрей вмазался говном от Серого… — И мне взял, говоришь? — спрашивает Миха и начинает закатывать рукав. — Давай тогда. Быстрее, блин, — всё же срывается с губ, — пока Шурка за водкой ходит. — Того, что принёс? — Андрей смеётся. — А сам говорил — у нас дома есть… — Так есть, я что, говорю, что нет? Но — чем сам вмазался, того и мне давай. Ну? Приготовить ширево получается достаточно быстро — Князь уже научился, молодец, а когда вмазан, как сейчас, так даже руки не дрожат. Отрава начинает растекаться по венам, они оба откидываются к стене, на полу у которой сидят, — и хотя больше всего хочется позволить себе хоть ненадолго отъехать мозгами (Шурка же ещё не должен вернуться, нет?..), вопросы, к сожалению, остались. — Андрюх… так ты… точно косуху не за дозу толкнул?.. — Не, — Андрей укладывает его головой к себе на плечо, перебирает отросшие волосы, убирает их со лба. — Говорю же — просто… оставил… Он, — Горшок всё же позволяет себе прикрыть глаза и слышит над собой удолбанный смешок, — он — представляешь, Мих? — как я сказал, что бабок с собой нет, так сразу говорит: а хочешь, по-другому расплатишься… я с кого попало натурой не беру, но тебе могу удружить… Бля!!! Миха резко выпрямляется и поворачивает голову к Андрею. Тот всё так же улыбается — весело ему, блядь. Не был бы сейчас угашен — весело бы, конечно, не было. Миха его всё-таки знает. Но… Тогда, блядь, дал двоим мужикам. Просто так. Спьяну. А теперь… с барыгой, блядь, собой расплатился?!.. И куртку… что, если правда забыл? У Серого? Разделся… перед тем, как… не просто чтобы вмазаться — а чтобы… а потом — забыл… И разозлиться на него по-настоящему, всерьёз — не получается. Потому что сам на данный момент угашен не меньше. — И ты… — еле произносит охрипшим голосом Горшок, — расплатился?.. Натурой?.. — Бля, да нет! — Князь пихает его кулаком в плечо, но не злится, а смеётся — всё-таки хорошо, что они сейчас оба под кайфом, а то бы уже подрались до крови. — В залог я косуху оставил. Сказал, что завтра бабки принесём. И всё. Горшок смотрит ему в глаза и понимает: правда. Врать они друг другу не умеют. — Андрюх, — он сгребает Князя в охапку и утыкается лицом ему в шею. — Андрюха, прости… я подумал… — М-м-м… и дурак, что подумал… Я бы… зачем бы?.. Я же знал, что бабки есть… дома… должны быть… что завтра принесём… Бля. А если бы бабок не было?.. Горшок неимоверным усилием воли заставляет себя отбросить эту мысль. Если бы да бы… Миха, а ты бы сам — вот на что бы пошёл, если бы бабок не было?.. И косуху бы толкнул, и… Вот и всё. Вот и молчи. А бабок хватает, вот тур откатаем, вообще всё пучком будет… Начинает открываться незапертая входная дверь, и оба поспешно отскребают себя от пола. — Шур, — быстро говорит Миха. — Мы тут того… подрались немного. Поэтому… на полу. — Ага, — говорит Балу, и во взгляде у него читается: ври больше. — Водку будете? — Будем, схуяли нет-то?! Интересно, Балу понял, что он, Миха, тоже уже успел догнаться? По глазам… по всему… А, похуй. Неважно. Сейчас, под кайфом, вообще всё кажется неважным. Андрей забирает у Шуры водку и пакет с закусью и несёт на кухню. Балу тем временем задерживается в коридоре, заступает дорогу Михе и кладёт руку ему на плечо. — Гаврила… на минутку? — Ну? — недобро спрашивает Горшок. Ругаться с другом не хочется совершенно, хочется обмывать предстоящую свадьбу — но если тот начнёт за ширево… Раньше он так же боялся разговоров с Князем. Но с Князем их можно больше не бояться — а вот с Балу… — Баранки гну. Слушай, вам деньги нужны? — Не нужны, — уверенно и чуть удивлённо отвечает Горшок и усмехается. — Вообще-то, это тебе они сейчас нужны… жених! Но ничего, вот в тур съездим… — Да съездим, съездим. Я сейчас тоже не голодаю. Но — может, объяснишь мне, куда Князь косуху подевал? Туда же, куда Анфиса ту шубу? Блядь. Снова Анфиса. Вот если бы не Маша, сказать бы сейчас Шурке: найди её, дуру, и женись, благословляю. Если там по мне ещё страдает — ничего, ты любую бабу утешить можешь, я знаю. Но нет, Шуре лучше с Машей. И вообще, Анфису в жёны — особенно такую, какой она стала под конец, даже если сейчас и завязала, — другу точно не пожелаешь. Да и видеть её снова не хотелось бы. Так что хорошо, что у Шурки с Машей сложилось. А то, поди, точно отыскал бы — Анфиску. Сначала, может, из жалости, а потом… Бля, лезут же мысли. Не иначе, от ширки Серого, от чего же ещё? — Не туда! — орёт Горшок, забыв, что их прекрасно может услышать с кухни Князь. — Шур, тебе сколько раз говорить: у нас с Андреем не так… никогда не будет — так?! Оставил он её. Косуху. Сам же сказал. Хочешь, — он вдруг ухмыляется, — мы завтра к вам с Машкой завалимся, и он в ней будет? — А вот хочу, — заявляет Шура и тоже усмехается; дружба всё-таки побеждает. — А вот я возьму сейчас и один всё выпью, — громко грозится с кухни Андрей и ржёт. — И съем! — Шур, пошли. А то правда выпьет. Он ведь тоже может. — Пошли. Они идут на кухню, и Андрей достаёт из шкафчика третий стакан. — Мишк… Не спишь?.. — Не, — сонно бормочет Горшок, глядя из-под полуприкрытых век на Князя. Они лежат под одеялами на боку, лицом к лицу — и так получилось, что открыли глаза почти одновременно. Уже утро… раннее или нет?.. Вряд ли сильно раннее, но пока точно можно не вставать — и вообще лучше бы ещё поспать. Пьяного Шурку вчера благополучно загрузили в такси, потом легли… — Не ломает? — начиная тревожиться, спрашивает Миха и кладёт руку под одеялом Андрею на плечо. — Или блевать?.. — Не, — тоже говорит Князь, мотает головой по подушке и придвигается чуть ближе. — Всё… всё хорошо… пока — хорошо… Мишк, я чего сказать хочу… — М?.. — Миха, я… вчера, под кайфом, и похуй было… а сейчас уже чуть отходит — и вспомнил… подумал… Мих, а ведь если бы у нас денег не было… ну, чтоб сегодня отдать… и косухи дорогой — на мне… я бы… Андрей вздрагивает. Прижимается всем телом, и Миха обнимает его, просовывая руку под мышкой. — Мих… а что, если бы я правда с ним… натурой?.. За дозу?.. С Серым? Я бы… мне кажется, и мог бы… если бы нечем было… и он предложил — мне бы по уму разозлиться, а я не мог даже, мне нужно было, чтобы он мне ширева дал, и я только сказал: дома точно бабки есть, завтра занесём, а сейчас — хочешь, косуху в залог оставлю… ну, он и согласился, тоже — не настаивал… Ещё бы ему, суке, настаивать. Бабки всяко важнее, чем получить с Князя натурой. — Андрюх… Андрюх, слышишь?.. Князь моргает, подтверждая. Взгляд у него тоже ещё сонный — и приход не совсем отпустил. И хорошо. Пусть не отпускает подольше. — Андрюх, но бабки же есть, да? — Горшок улыбается, и Князь, не удержавшись, улыбается в ответ. — Всё, забудь, забей… Они ведь есть. Я что говорил, помнишь? Не пришлось бы тебе, никогда… Косуху заложил — и похуй, заберём сегодня. Заберём, расплатимся — и к Шурке с Машкой, я же обещал, что заглянем. В голове мелькает: придётся, наверное, взять у Серого и на сегодня, хоть обычно они и стараются ходить к другим барыгам. Но — а почему бы и нет? Вроде и не совсем говно, вчера вмазались — и ничего… можно будет и сегодня — дома не догоняться, а у него на хазе… чтобы в гостях у Шурки с Машкой ломать не начало… Совсем уже некстати вспоминается одна из Анфискиных неоднократных попыток самоубийства. Порезать вены она тогда успела (и сумела) совсем неглубоко, Миха выбил ногой дверь в ванную, орал на неё, зажимая кровоточащую руку полотенцем, обзывал конченой дурой (хотя чья б корова мычала — за ним самим, что ли, подобных случаев не водилось, тоже ведь и резался, и дознуться пытался…), а она, разревевшись, призналась, что пока он был в туре, у неё закончились деньги, она выпрашивала в долг у барыги, и когда тот не хотел давать, предложила ему расплатиться натурой. Барыга не согласился (видно, так, как у Серого на Андрюху, у него на Анфиску не встало), в долг в итоге всё-таки дал, но — Миша, Мишенька, я теперь себя так чувствую, будто тебе измени-и-ила-а-а… Сначала они тогда с Анфиской чуть в очередной раз не разругались, потом он долго её утешал, а в следующий тур повёз с собой. От греха подальше. Но в их с Анфиской отношениях было много говна — этот случай ещё цветочки. Схуяли опять вспомнилось? Не так у них с Андреем. Всё не так. Андрей — не такой, хоть и тоже подсел; отношения у них — не такие. Всё не так; всё — намного лучше. Недаром, даже будучи женатым на Анфиске, отношения с Князем он никогда не прекращал. Анфиска знала, и поначалу ей это было смешно — только под конец, когда крыша уже совсем съехала от герыча, начала закатывать ревнивые истерики на тему «твой Князь тебе всегда дороже, вот и пиздуй к нему, всё равно меня не любишь… Мишенька, ты же меня не бросишь?.. Я не всерьёз, прости, прости, я дура…». Но с Анфиской всё кончено — и к лучшему. Бабы — это, конечно, хорошо, но — нахуй баб, без них спокойнее. Лучше — вот так, вдвоём; совсем вдвоём, совсем вместе. От женщин кругом голова… — Ага, — окончательно отвлекает от воспоминаний голос Андрея. — Мишка… родной, любимый… всегда меня успокоишь… — И ты меня, ну?.. — Горшок убирает упавшие на лоб Князя волосы — надо бы ему подкраситься, опять тёмные корни видны, — легонько целует его в губы и улыбается. — Андрюх, покемарим ещё, а?.. Немножко… а потом — за косухой твоей… и к Шуре… — Ага… Миха, люблю… — И я… Князь закидывает ему ногу на бедро — в другой ситуации от подобного жеста могло бы встать, но сейчас сонливость побеждает, и возбуждением в паху отдаётся совсем несильно, — и натягивает на них повыше два одеяла. Вскоре оба снова проваливаются в дремоту.