Ты принадлежишь мне

Роберт Пемброк обладал удивительным даром вспоминать о чем-то совершенно неожиданно, прямо посреди ужина: — Кстати, а ты восстановил свои финансы? Твоя мать не мучается в нищете? Сестры? Николас даже поначалу поверить не мог, что его спрашивают об этом вот так, как бы между делом: — Ты думаешь, я бы забыл? — Кто тебя знает. Этот мир-то ты не помнишь. Не валяйся Пемброк в постели под строгой рекомендацией лекаря и благодаря нетерпящему возражений приказу графини Элиш, Николас бы дал волю кулакам или хотя бы пощечинам: — Все у них замечательно, — нахмурился он в удивлении. — Я даже письма получаю. — Рад слышать, — вполне искренне кивнул альфа. — Хорошо, что к ним приставили Хлекк. Она способная ведьма, от Цапли отобьется. — И как ты все про них запомнил? — хмыкнул Николас, протягивая очищенное от кожуры яблоко. — Все детство я был подле них. Тут волей-неволей, а выучишь.

***

Юфь слыла великой княгиней соседнего государства на востоке, купалась в роскоши драгоценных камней, почитала людей искусства и увлекалась медициной. В ее ведении находились морские порты — культ контролировал контрабанду шелка, хлопка, руды и пшеницы. Тристан почти не имел над ней власти, и она, не в силах выбрать чью-либо сторону, занимала шаткий нейтралитет.

***

Жозефина заведовала всей шпионской сетью культа: маги-ренегаты, религиозные фанатики, отлавливающие ведьм по деревням, варги, черти — все подчинялись ее воле, а ее волей руководил Тристан.

***

Хлекк с Элайзой, девушкой, едва достигшей шестнадцати лет, но уже проживающей десятую жизнь, отвечали за поиск новорожденных ведьм и подчинялись одной лишь Анне. Ведьмы боевого склада ума и магии, они выступали в качестве доверенных солдат и разведчиков. В списке неугодных у Жозефины значились сразу же после Элиш.

***

Агриппина, старуха, едва перешагнувшая полвека, вместе с Анастасией, художницей с востока, находились на каком-то непонятном полуострове вдали от империи-королевства, и занимались в основном «вербовкой» молодых ведьм и уничтожением альф-магов, заигравшихся в черную магию. Робб понятия не имел о том, что из себя представляют их магические способности, но ходили слухи, что Анастасия оживляла собственные картины по щелчку пальцев, а значит боевым магом быть не могла — концентрация на столь сложных иллюзиях требовала невероятных усилий.

***

Ребекка и Мария, любовница одного из северных баронов и лучшая столичная портниха, поддерживали Тристана то ли из-за страха перед Жозефиной, то ли в знак солидарности с ней же, как с ровесницей, все они были лишь на жизнь старше и считались ведьмами проклятий и зелий — магии если не третьего порядка, то по крайней мере второго.

***

Анна считалась чародейкой-самоучкой, когда все ведьмы культа, включая Юфь, обучались в прошлых жизнях в специализированных заведениях, классифицируя, записывая и систематизируя знания о магии. Впрочем, пробелы в теории она лихо компенсировала практикой: до раскола и появления Жозефины именно Анна занималась всеми вопросами так называемой безопасности.

***

Раскол случился не сразу и не мгновенно — Тристан расходился с сестрой во взглядах постепенно, жизнь за жизнью, десятилетие за десятилетием. Он знал, что ее невозможно было победить в честной, открытой борьбе. Никто и подумать не смел выступить против нее из низших, не принадлежащих культу ведьм, а сам культ не имел на то права. Ее следовало лишить поддержки, народной любви и ореола богини после «Весенних тезисов»…

***

— «Весенних тезисов»? — удивленно хлопнул глазами Николас, жадно ловя каждое слово не на шутку разговорившегося Пемброка. То ли так подливка к утке подействовала, то ли с вином переборщил. — Это ее сочинение? Это же… пропаганда против короны. Она запрещена! И подожди… Получается, она была Абигейл? Графиня Элиш — это Абигейл из Аргоса? Робб лениво размял затекшую спину, поморщившись от прострелившей боли в лопатках. — Каких у нее имен только не было… — Но она не похожа на ту, кто будет… добиваться свержения короля. Что за…? — Тут я всех подробностей не знаю, — признался альфа. — Это было во времена моего деда. — Твой дед так же был заговорщиком? — Ну… — Робб поморщился. — Я предпочитаю думать, что я чего-то не понял. Но да, «Весенние тезисы» и Анна сейчас — это два разных дивных, новых мира. Правда, роднит их одна деталь. — Какая? — Она оправдает любые жертвы на пути к этим целям. Даже если в кострах сгорит вся империя. Значит, не один только Николас считал графиню Элиш... Немного опасной? Правильно ли было определять этот жуткий холод, которым от нее веяло, в качестве «незначительной опасности»? — Тебе не кажется, что… — Кажется, но мы с ней это не обсуждаем. И с тобой не будем, — ярко-голубые глаза Робба грозно смерили его с макушки до пят несмотря на то, что омега сидел на кровати, скрестив ноги. — А я? Кем был я? Что я делал и о чем думал? Ты хоть что-то обо мне знаешь? Не из книг?

***

Николаса в культе не любили.

***

— Это ты как узнал?! — возмутился он, шлепнув Пемброка по здоровому плечу. — Ты сказал рассказать тебе все сплетни. Я не виноват, что тебе они не нравятся. — Ладно… продолжай.

***

Николаса в культе не любили по двум причинам.

***

— По двум причинам?! Откуда… — Либо ты даешь мне рассказать сплетню, либо молча чистишь мне еще десять яблок. — Слушаю, слушаю, ну?

***

Николаса в культе не любили по двум причинам: во-первых, он был единственным мужчиной-магом, которому подчинялись заклинания аж среднего порядка и без каких-либо уловок черной магии, а во-вторых, он во всем полагался на Тристана. И если в первом случае враждебность ведьм была понятна — он лишал их исключительного статуса своим полом, то во втором имела место обычная конкуренция за внимание главы.

***

— Мне завидовали? — удивленно моргнул Николас. — Сам подумай, только женщины могли использовать магию, мужчинам она была недоступна, а тут ты…

***

Впрочем, магию он использовал редко и в культе ценился исключительно за писарские способности. Поговаривали, будто бы библиотека Тристана в том самом замке на окраине северных хребтов-близнецов была собрана только благодаря ему.

***

— Ничего выдающегося… значит. — Ну, о том, что ты пырнул ножом Тристана и скрылся в ином мире, я рассказывать не стану, и без того с Анной обсосали со всех сторон. — Получается, кроме меня не было ни одного мужчины? Даже мага-ренегата? Робб посмотрел на него, слегка отшатнувшись: — Это презренные. Стал бы ты водить дружбу с пропойцей? Или тем, кто родных в карты закладывает? Считай, любая нормальная ведьма примерно так к альфам, использующим черную магию, и относится. — А культ? — А что с ним? — Ведьм же много. А членов культа — мало. Неужто никто не желает перерождаться вечность? Пусть, — Николас теребил ни в чем неповинную простынь, — это и проклятие, но все же… Поначалу все хотят жить вечно. — Жозефина стала последней. Мало того, что тебя должен выбрать сам Хлидскьяльв, кандидатуру обязаны одобрить все члены культа. Разлад случился уже после появления Жозефины. Приведи кого-нибудь Анна — ее отвергнет Тристан. Приведи он кого-нибудь — ее не примет Анна. Кстати, — щелкнул пальцами Пемброк. — Помнишь я говорил о том, Элиш как-то раз привела альфу в культ? И… подробностей не знаю, но его не стало? М? Что-то припоминая, Николас кивнул. От избытка информации пухла голова. — Так вот… ты говоришь: писарь, ничего выдающегося. А именно ты выдвинул теорию о том, что в этом мире перерождается каждый. Только разница в одном. Члены культа помнят свою прошлую жизнь, а все остальные — нет. Звучало по-идиотски, как очередной пошловатый любовный роман Жозефины с нелогичным миром. — И как я это понял? — Я откуда знаю? Просто в книжке в детстве прочитал. И там же было кое-что занимательное. Этот альфа, тот, которого Элиш любила так сильно, что захотела сделать бессмертным… Вы оба были уверены, что его не стало окончательно и бесповоротно. Он больше не мог переродиться.

***

Тристан попробовал приподнять краешек верхней губы, но тут же почувствовал острую, почти невыносимую боль. И как только он ему глаз не задел, мерзавец? Вся правая скула превратилась в кровавое месиво с глубокой, рваной раной. — М-да, — причмокнула Жозефина, валяясь на кушетке в своем новомодном зеленом платье, пока он разглядывал аккуратные швы лекаря в зеркале. Даже обезумев от боли, Пемброк оставался серьезным противником. — Вот так… полагаться во всем на магию. — Заткнись, — прошипел альфа сквозь зубы, блеснув в отражении красными глазами. — Молчу, молчу. И все же Роберт был хорош, подумала она, вновь прикладываясь к вину. Прямо, как его дед. Эх, жаль, что романы писать было уже незачем. — Эй! Жозефина едва не разлила весь бокал, подавшись вперед и закрыв пальцами рот. — Испугал… — Сделай кое-что.

***

— А ты куда? — удивился Пемброк, глядя на то, как Николас собирает на поднос все тарелки и ножи. Он порой действительно забывал о своем титуле. — К себе. — Зачем? Мы женаты. — Вообще-то не совсем. Ты и Анна обещали мне церемониальную свадьб… — При живом императоре, — оскорбился Роберт, будто бы его обвиняли в государственной измене. — Но он-то помер. Небось Тристан добрался, а может и сам. Не суть. Считай, церемонию мы провели. Николас даже не заметил, ахнуть не успел, как оказался под альфой на кровати. И откуда в нем столько силы? — Отпусти, — если придать голосу серьезности, Пемброк по обыкновению приходил в себя и к мольбам остановиться или быть немного нежнее прислушивался. — Давно у нас ничего не было, — но это по обыкновению. Сейчас же, видимо, был тот самый исключительный случай, особенно судя по тому, как одна рука альфы сжимала запястья Николаса, а вторая шарилась под ночной рубахой, то и дело задевая чувствительные соски. — Не хотел, чтобы меня что-то отвлекало. Он по-хозяйски пристроился между широко разведенных ног, и Николас почувствовал каменный стояк. Возбуждался герцог Пемброк примерно так же неожиданно и совершенно не к месту, как будто заводил неловкий светский разговор с первым попавшимся гостем на балу. — Ты же ранен! — изумился Николас скорее его прыти, нежели тому, что собственное (или все-таки несобственное?) тело дрожало в предвкушении. — Уж трахнуть омегу-то я смогу. М? Разок? «Разком» дело никогда не ограничивалось, но бедра сами игриво двинулись навстречу.

***

Что и говорить, а трахался Пемброк первоклассно. Николасу, конечно, не с кем было сравнивать, но он вспоминал себя прошлого, всех женщин, с которыми спал, все ролики, которые тщательно выбирал перед сном, и гадал — то ли омега внутри него окончательно сдалась на милость альфы, то ли член у герцога оказался бриллиантовым. Ведь он и подумать не мог, что будет самозабвенно стонать всякий раз на каждый резкий толчок и сотрясаться в оргазмах, чувствуя чужое семя внутри себя. А вот стонал и содрогался, как самая настоящая омега. И даже себя не винил, царапая ногтями многострадальную, покрытую гематомами и старыми шрамами спину, когда Пемброк выскальзывал из него, завороженно глядя на то, как от крупной головки к раскрасневшейся дырке тянется тонкая нитка смазки, смешанной с семенем, лишь для того, чтобы вновь взять, перевернув на живот и вдавив лицо в подушки. О! В какой же восторг он приходил, черти его раздери! Может, Николас просто всегда мечтал о члене в заднице и поэтому никак не мог жениться? Он хмыкнул, чувствуя, как тяжелое тело Пемброка оседает рядом, а теплая рука альфы собственнически оглаживает раскрасневшиеся от крепкой хватки ягодицы. На третий круг он был готов только после коротенькой, но все-таки передышки. — Ну? Понравилось? Николас резко вскинул голову. Этот голос. Он не принадлежал герцогу Пемброку.