Ты принадлежишь мне

Каньон Слез — один из самых необычных геологических объектов рукотворного происхождения. Появился в результате последней магической дуэли графини Анны Элиш и маркизы Жозефины Карнейской в период Второй междоусобной войны в культе. Материал из королевской энциклопедии Абигейл из Аргоса — чернокнижница, чародейка высшего уровня, одна из идейных лидеров Первой междоусобной войны культа. Потерпела поражение и была четвертована. Стала героем множества народных песен, произведений художественной литературы, живописи и театрального искусства. Материал из королевской энциклопедии

Раз. Два. Три. Николас моргнул в четвертый, но видение не исчезло. «Кто ты?» — спросил было он, но с губ сорвалось только: — Больше так не делай. — Почему? — удивленно спросил лежащий рядом человек, подперев щеку кулаком. Ни Тристан, ни Робб — Николас впервые его видел. «Кто ты? Что происходит?» — повторил он, а услышал: — Потому что он узнает. — Столько лет ничего не замечает, — чужая рука потянулась к его оголенному плечу, и Николас был готов отпрянуть, но тело не послушалось и в этот раз. — Не беспокойся. Вряд ли твой муж видит дальше своего носа. Николас закрыл глаза, проваливаясь в бездну небытия.

***

Знакомые картинки — Жозефина уже доставала их из его памяти. Их первая встреча, когда он посчитал его красивым и обходительным. Кто это? Он не видел лица, но чувствовал будто бы знакомый феромон. Альфа. Их первый поцелуй и множество других, еще более запретных и от этого таких желанных. Его первое оскорбление в его адрес, шипяще-ненавидящее «сукин сын». Озеро, у которого он попросил «один хороший день». Они танцуют, танцуют, танцуют, и он говорит, что тот «один хороший день» никогда не сравнится с этим. Он целует его на лестнице около фонтана — впервые, не стесняясь. Он совершенно случайно видит их стычку с Абигейл — единственной, у кого есть лицо в этих воспоминаниях, — где он говорит ей «не смотреть, не разговаривать и даже никогда не успокаивать его». Он снова обзывает его, говорит, что «суки, вроде тебя» годятся только, чтобы удовлетворять желания. На бал по случаю Рождества он идет с Абигейл, которая его веселит. Абигейл спрашивает у него, почему он спит с ним, и ему делается дурно. Он почти падает в обморок, но безликий альфа подхватывает его — он позволяет. Он едет домой, жалеет, что он не пришел его проводить, и ему машет только Абигейл. Рядом с ней стоит человек, очень похожий на герцога Пемброка, но это не Робб. Похороны его отца, он плачет на его могиле, дома, в спальне. У него никого не осталось, кроме себя самого. Он совершенно разбит, ему кажется, что он умирает, встречает его, когда пытается продать выигранную в карты еще во дворце магическую побрякушку. Он его целует, предлагает жить вместе, раз уж ему опостылел его дом. Он узнает, что он убил во второй раз — его отца. Их третья крупная ссора, он в бешенстве, он впервые пробует на нем черную магию, чтобы его успокоить. Снова озеро. Черная магия во второй раз, правда, другая, но снова — чтобы он успокоился. Человек, похожий на Пемброка, говорит ему о том, как сильно он стал его ненавидеть, что от былой любви не осталось и следа, и это случилось только по его вине. Абигейл ставит перед ним чашку с чаем и улыбается. Он вырывается из стальной хватки и бьет в него черной магией. «У него есть то, что недоступно многим, и он это совершенно не ценит». «Ты принадлежишь мне».

***

Какие это были жизни по счету? Третьи, первые, шестые? Седьмые или четвертые? Сколько же он их прожил, сколько воспоминаний в себе сохранил и как ему опостылела эта сансара перерождений?

***

— Пришел в себя? — встревоженный голос Пемброка выдернул его из омута кошмарных картинок, перемежающихся с кровавыми площадями и золотыми кострами. Это и была та междоусобица, о которой неохотно вспоминала Анна? Которой ее попрекали и Жозефина, и Юфь? Николас почувствовал, как грудь сдавило тисками. Он хотел убить Тристана, потому что знал — останься тот в живых, он не остановится ни перед чем в желании разыскать, посадить на цепь… С каких пор Николас помнил о том, каким был его бывший альфа в прошлой жизни? И тем не менее это показалось ему совершенно обыденным. Как если бы он в полной мере знал, где восходит солнце и как правильно читать циферблат. Неужели, воспоминания возвращались быстрее, чем он был к ним готов? Потому что сердце болело не из-за Тристана. При одной только мысли о нем внутри все чувства тонули в бездне. Он давно не любил его, презирал и ненавидел — за многое, но прежде за то, что он сотворил с Пемброком. Николас поглядел на герцога, отмахиваясь от очередной холодной тряпки: — Как погиб твой дед? Лицо альфы вытянулось в удивлении, и он жестом приказал собравшимся вокруг его кровати слугам покинуть комнату: — Так… Откуда ты знаешь, что он — погиб, а не умер тихо-мирно на своей кровати в окружении родственников? — Тристан убил его? — Нет, — мотнул он головой. — Культу запрещено вредить людям, с которыми есть обет вечных уз. И почему ты… — Как он умер? — Николас аж привстал. Его не волновало, кто его одел в ночную рубаху и как он оказался в новой спальне. — На поле боя. Копье пробило легкое. Прежде, чем умереть, он долго мучился. — И Тристан… — Может, он и поспособствовал, но сам копье не направил. — А Анна? Вернее, Абигейл…? — Ты думаешь, — усмехнулся Робб, — что она — нянька? Ладно в прошлом, она была дворянкой и не шибко заметной. А сейчас? Как себе представляешь графиню, которая шастает за мной по шатрам? Она тогда обязана была бы стать моей женой. В страшном сне врагу не пожелаешь… Но причем тут она?

***

Абигейл ставит перед ним чашку с чаем и улыбается. Он вырывается из стальной хватки и бьет в нее черной магией.

***

— Просто… — Николас отвел глаза, сжимая в кулаке одеяло. — Вспомнилось кое-что. Не знаю… просто… Эти воспоминания отчего-то казались родными, словно были действительно его собственными. — Жозефина вновь смогла достать до тебя иллюзиями. Анна создала барьер, пока ты валялся в беспамятстве. Скорее всего, — Пемброк поднялся, размял плечи, — что-то сковырнула в твоей голове. Это ее любимые трюки, когда я приезжаю в столицу. Поэтому предпочитаю Зеленое поместье. Видимо, Тристан решил отомстить. Ты перевернул мне всю спальню, пока Анна не успокоила тебя заклинанием. Завтра… — он нехотя вздохнул полной грудью. — Скорее всего отправимся на Север. Формально — навестим мою троюродную тетку. Она тебе понравится.

***

Николас ожидал, что север будет похож на тот самый север из всех дамских романов: выжженная вечной мерзлотой пустыня со снежными покровами по человеческий пояс. Но троюродная тетка, по словам Робба, обитавшая у самой границы, после которой начиналось позеленевшее море и ледники, жила на плоскогорье с видом на реку Длинку и два снежных пика в поместье южного типа и встречала их на свежем воздухе в кресле, закутанная в пуховую шаль, но тем не менее одетая совсем по-столичному легко. Дорога заняла по крайней мере две недели непрерывного марш-броска, который дался Николасу так тяжело, что по приезде он заперся в отдельной спальне и пытался восстановить убитые на ухабах спину и задницу. Пемброку же, видимо, было не впервой: с теткой он в тот же вечер играл в карты до рассвета, а через день и вовсе отправился на охоту с егерем. — Хозяин этих земель приехал! — радовалась старуха, хватая испуганного столь важным титулом Николаса за руку. — После моей смерти достанется все вам. Детей у меня нет. Степь, или крайний север, Николас все никак не мог вспомнить географию средней школы, нравились ему сильнее, чем вычурная, вылизанная по случаю траура, а после загаженая по случаю турнира столица. К тому же здесь не было ни Жозефины, ни… Анны. Он точно помнил, что то самое заклинание, сорвавшееся с губ отчаянным воплем, предназначалось не Тристану, а ей. И он совершенно точно знал, что иллюзии Жозефины не играли здесь никакой роли. Потому что при прощании Анна посмотрела на него так, словно знала: он вспомнил не то, что следовало.

***

— Зачем мы здесь? Чтобы ты пил и отжирался? — Николас нахмурил брови, кутаясь в шерстяной кафтан. — Когда мы выдвинемся, — Робб вытер рукавом жир с губ, и он поморщился. Солдафон и животное, хоть и герцог, когда того требовали обстоятельства, — там, — альфа показал на два снежных пика, — этого, — потряс кабаньей ножкой, — не будет. Поэтому да, я отжираюсь. Чего и тебе советую. Николас даже знал, что последует дальше. — А то одни кости, трахать не очень-то приятно. — Не удивлен, — цокнул языком омега. — Мы уже здесь четыре дня, и все это время ты играешь в карты, пьешь до беспамятства и жрешь, как за троих. А я… — Скучно? Герцог Пемброк, как всегда, бил в цель не промахиваясь. — Хочешь, — усмехнулся он, глядя на скрившегося Николаса, — возьму завтра с собой? — Куда? — На крайнюю охоту. — Омегу? — А что такого? — пожал плечами альфа. — Ты — бывший маг. С оружием умело управлялся. От крови вроде не падаешь, как доморощенная омежка. Пойдешь? Николас нахмурился. Поговорить с герцогом не удавалось: то он вечно пропадал в степях крайнего севера (именно так для себя Николас и охарактеризовал окружающую природу), то спал, то находился в том самом настроении, в котором совершенно не воспринимал мужа хоть сколько-нибудь серьезно. — Хорошо. И мне надо с тобой поговорить. — Почему не сейчас? — Завтра, — отмахнулся Николас. На охоте Пемброк будет максимально сосредоточен и спокоен, поэтому прислушаться — прислушается. — Как хочешь. Роберту не понравилась эта загадочность. Омеги обычно всегда недоговаривали самое важное.

***

Николас не чувствовал себя неуютно или неудобно в новом теле и мире. Даже постепенно возвращающаяся память, пусть и разрозненными отрывками из самых разных жизней, не пугала его. Он жил здесь по крайней мере несколько лет, и несколько месяцев назад обнаружил правду, что жил в этом мире всегда, а предыдущий оказался чем-то наподобие параллельной действительности, из которой его вытянула собственными романами Жозефина. Он чувствовал себя омегой, но не впадал в крайности. Он принимал Пемброка в качестве своего мужа и даже альфы, но не чувствовал к нему искренней, всепоглощающей любви, отголоски которой порой всплывали в памяти при одном только упоминании имени Тристана. А еще его слишком занимали внутренние переживания, чтобы он обращал внимание на жизнь вовне. Конечно, его не интересовали дворцовые распри, потому что над ними стояла свора внутри культа, готовая перекинуться в междоусобицу меж ведьмами и фанатиками, сжигающими их на кострах, а над ней висела личная вражда Тристана и Анны — кровавый конфликт, продолжающийся несколько веков кряду. Его не волновали причитания троюродной тетки насчет разлива Длинки, потому что разлив Длинки был ничем иным, как прогнозируемым катаклизмом. Его не волновали даже газеты и этот невесть откуда взявшийся бард, чьи памфлеты об их с Пемброком браке разлетались по всей империи. Его никоим образом не касались удивленные взгляды альф, когда он с утра взлетел в седло и намотал поводья на кулак. Николаса интересовали только собственные воспоминания. И теперь Анна. — Ты думаешь, — посмотрел он на легко одетого в расшитый вручную охотничий дублет Робба, — что Анна тебе все рассказывает? — Мне? — усмехнулся альфа, придерживая коня. — Вряд ли. Но я и знать-то всего не хочу. — Почему? — Сойду с ума, — легко пожал он плечами. — Неужели… тебе неинтересно, что за дивный и новый мир она строит? — О, — Пемброк мотнул головой. — Я прекрасно знаю, какой дивный и новый мир она строит. — И какой же? — подался в седле вперед Николас. И прежде, чем Робб схватил поданное усатым альфой-егерем копье, завидев движение где-то впереди, в зарослях лиственниц, а позади раздался заливистый собачий лай, оскал расцвел на его лице: — Тот, где даже у самого нищего крестьянина будет по рабу.

***

Пока Пемброк был всецело увлечен охотой, Николас решил его не тревожить понапрасну — все равно альфа не был расположен к серьезному разговору. К тому же, было что обдумать. — Заночуем здесь, — Пемброк подал ему руку перед срубленным егерским домом. — А мы не помешаем? — удивленно хлопнул глазами Николас, выплывая из тяжелых мыслей. Как бы он не силился вернуть память, воспоминания не возвращались по одному только его желанию. — Здесь никто не живет. Ты еле сидишь, — усмехнулся Пемброк. — Они, — кивнул он в сторону готовившихся к отъезду охотников, — вернутся, мы останемся одни. Не знай Николас так хорошо своего мужа, подумал бы, что он действительно о нем волнуется. Но судя по пошловатой улыбке-оскалу и блестящим от предвкушения глазам думал Робб вовсе не о комфорте омеги. Так и получилось. Стоило ему распрощаться со всей сворой собак и свитой, осмотреть небольшой дом и растопить камин, как он тут же набросился на него с жадными поцелуями, повалив на чистую кровать (небось, задумал давно) и почти в полете избавляя от тесных брюк. — Подожди! — попытался оттолкнуть его Николас, уворачиваясь от острых клыков, царапающих шею. — Чего ждать? При тетке я тебя не драл, слушался… Слушался он! Не драл! Просто медленно толкался, доводя до исступления и неизменно затыкая стоны своим языком. — Стой! Нам следует поговорить! — уперся он в каменную грудь ладонями, стараясь придать раскрасневшемуся лицу строгое выражение и чувствуя, как альфа трется о его бедро каменным стояком. — Поговорим позже.

***

Этот человек смотрел на него серьезно, сжимая дрожащие ледяные руки в своих горячих ладонях. — Она опасна, — говорил человек своим спокойным, низким голосом. — Она убьет всех на своем пути. — Н-но… — Она давно потеряла разум. В ней нет ничего человеческого. — Нам н-никто н-не поверит. А е-если ты… — человек перед ним был огромным, широкоплечим. — Я не смогу без тебя. — Все что нужно — склонить на нашу сторону Цаплю и Юфь. И дать им друг друга убить. Иначе нам не жить. Ты слышишь? Николас? Нам нужно убить Анну.