Ты принадлежишь мне

В последнее время, а вернее с того самого дня, как в собственных воспоминаниях он ударил черной магией Абигейл-Анну, ему снился один и тот же сон: преследуемая воронами кобыла в яблоках несла его галопом по заснеженному лесу. Впереди — женщина с развевающимися белоснежными волосами заваливалась на бок, но всякий раз, зажимая кровоточащую рану одной рукой, а второй с намотанными на крепкий кулак поводьями, управляя взмыленным жеребцом, возвращалась в седло. Но тут лошадь спотыкалась, хрупкая фигура летела в овраг и, путаясь в длинном синем плаще, подбитом мехом, катилась вниз с полным ртом розового от крови снега. Николас не управлял своим телом, поэтому кидался вслед за ней, но ноги его не слушались, и он всякий раз чувствовал, как падает, связанный заклинанием. Женщина пыталась подняться, хватаясь за вспоротый живот, но кто-то — Николас не видел его лица — резко тянул ее за волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Она пыталась сопротивляться, шептала заклинание, от которого кого-то пронзало невидимыми иглами, и шатаясь поднималась на ноги. «Всего пятеро. На нас двоих. Ха, сумасшедшая сука! Сильно задело? Не сахарный, не растаешь. Главное, ничего не сломал», — морщась от нестерпимой боли, потому что иной ее боль быть не могла, говорила ему женщина, высвобождая от нитей магии. Лицо ее было изуродовано синяками, а живот исполосован глубокими ранами, но даже так Николас знал, на кого он смотрит. Это была Жозефина Карнейская. Цапля во всей своей красе.

***

Робб выглядел довольным, и вся его лоснящаяся от удовольствия рожа бесила Николаса больше всего на свете. — Я хотел с тобой поговорить, — проговорил он, садясь на смятых простынях и кутаясь от промозглого утра в меха. — И это важно. Альфа, больше занятый камином, нежели делами государственной важности, ради которых они потащились аж сюда, даже не обернулся, передернув плечами. — Ну? — А ты повернись, — вздохнул Николас, едва не теряя над собой контроль. Не будь Пемброк альфой в десятки раз сильнее любого омеги, даже пусть и бывшего мага, напрочь забывшего, как эту магию использовать, он бы его как следует поколотил. Робб не шелохнулся, продолжая тыкать кочергой в потрескивающие поленья. — Говори. Я слушаю. — Я кое-что вспомнил о прошлом, и меня это настораживает. — Когда вспоминаешь несколько жизней не по порядку, всегда что-то настораживает, — заметил Робб, наклонив голову. — Сколько лет ты знаешь Анну? — С рождения. Мне ее представили как госпожу в глубоком детстве, — все, что для Николаса было в новинку, для Пемброка считалось сущим пустяком. Воспоминания его не были заперты где-то в подсознании, наоборот, он с радостью и охотно делился с ними. Ну, насколько «радостно» и «охотно» вообще мог делиться хоть чем-либо такой человек. — И ты слепо следуешь за ней? — Я не могу иначе. Нас связывает обет. — Ты… — Николас устроился на кровати поудобнее, чувствуя, как болит поясница после ночного зверства Пемброка. — Никогда не задумывался о том, как вообще… и зачем вообще она отыскала этот трон? Зачем ей нужен был культ? — Она обрела невиданное бессмертие, — наконец, Робб повернулся. Правда, всего лишь боком. — Ведьма ее мощи и ее потенциала… конечно, она не хотела умирать. — И спустя парочку перерождений она неожиданно решила, что с нее хватит? Герцог поморщился: — Вряд ли ты понимаешь… вернее, вряд ли ты помнишь, что такое — жить и перерождаться. — Она говорила, что была на стороне Тристана. Хотела отыскать бессмертие без перерождений, — Николас подался вперед. — Почему… они решили пойти разными путями? Она хочет забвения? Не смеши меня, ты прекрасно понимаешь, что такая, как она, никогда не захочет забвения. Она издевалась над Юфью, когда та вообще заикнулась об этом. Ей нужно уничтожить клятву культа и найти способ уничтожить Тристана с Жозефиной, при этом, желательно, — он поднял вверх указательный палец, — но если не получится, помехой она считать это не будет… желательно! Не утопить весь континент в крови. — Я тебе уже говорил, чего она хочет. — Завуалированно — стоять во главе культа, который стоит во главе всех ведьм, которые управляют империей. — Я тебя умоляю, — усмехнулся Пемброк. — Ведьмы забились в свои норы и даже носа не кажут. О каком управлении идет речь? Низшая ведьма не справится даже с пятью латниками. — А Жозефина? — Она и не низшая ведьма. Культистка, — парировал Робб, уже прямо глядя на Николаса. Разговор показался ему настолько же занимательным, насколько казались и их горизонтальные супружеские обязанности. — Против скольки выстоит Жозефина? Сто? Двести? — Думаю, пятьсот голов тяжелой конницы… она одолеет. Если у нее будет преимущество. Если она будет атаковать сверху, то может одна положить армию барона или даже маркиза. Против меня… скорее уже не выстоит… Но есть загвоздка — она может в любой момент исчезнуть, поднакопить сил и атаковать заново. — А против скольких ведьм она выстоит? — Думаю, двадцати хватит. Низших. Культисток должно быть две. Если это не Анна. — То есть — любая ведьма, даже, как ты говоришь, низшая, стоит двадцати-двадцати пяти конных рыцарей. При преимуществе, безусловно, — Николас нахмурился. — И ты все еще считаешь, что захват власти — не цель Анны? — Конечно, она захватит власть. Как иначе она устроит кисельные берега и молочные реки? — Зачем ей устраивать кисейные берега и молочные реки, если она избавится от Тристана и Жозефины? От клятвы культа? Или если она обретет бессмертие? Или если она не обретет его? Почему ты уверен, что она начнет воплощать какой-то свой странный план по переустройству мира, нежели просто захватит власть и будет купаться в роскоши и спокойствии до конца своих сочтенных дней? Робб удивленно выгнул брови: — Она графиня. Бывшая принцесса. Она и без того купается в роскоши, Николас. И она прожила достаточно веков, чтобы ей опостылели человеческие заботы. Ведьмы… не думают так, как думаем даже мы с тобой. Но вообще, — Робб все еще сидел на корточках, вертя в руках кочергу, — что ты хочешь мне сказать? Что Анна, захватив власть над культом, забудет о том, что она хотела построить дивный и новый мир, решив, что купаться в роскоши — затея получше? Я был бы рад. — Нет, я хочу сказать, что дивный и новый мир — не ее цель. — А что тогда? — удивленно переспросил герцог. — Роскошь? Власть? Бессмертие? — Ты сказал, что ведьмы раньше были богами. — Способности с каждым перерождением иссякают, да, поэтому раньше они были подобны богам. — Что, если она захочет вернуть эту мощь? — И что? — снисходительно проговорил Робб. — Что, если… — Николас вздохнул, как перед прыжком с обрыва в пучину изумрудного озера. — Что если… Она хочет вернуть и власть, и силы… Но для чего? Этот мир она может захватить, просто истребив фанатиков, сжигающих ведьм. Тристан, при исчезновении клятвы, ей даже не противник. Для чего ей нужна такая власть, и такая сила? — На что ты намекаешь... — Ей мало этого мира. И она захочет… — Подожди, — выставил он руку вперед, слегка усмехнувшись. — Ты считаешь, что Анна… посмотрев на тебя, решит попутешествовать по мирам? И подчинить, как бы между делом, — взмахнул рукой так, как обычно делали жеманные омеги на балах, — парочку из них? Для чего? — Потому что она — богиня. — Она — Анна. Ведьма, прожившая тысячелетие. — Она впервые за эту тысячу лет удостоверилась в том, что другие миры существуют. Что это не проекция и не графоманство Жозефины, а настоящие миры. В которых она — всесильна. Ты просто не представляешь, какой мощью она обладает и что она может сделать. — И с чего ты вообще это взял? Плохой сон приснился? — хмыкнул Робб снисходительно. — Память возвращается. — И что же такого к тебе вернулось, что твоя премилая головка решила состряпать такие умозаключения? М? Николас закатил глаза. Спорить с Пемброком в таком состоянии было практически невозможно, но все-таки он решил попытать удачу: — Я вспомнил наш разговор с твоим дедом, в котором он уверяет меня, что Анна убьет всех нас. — С моим дедом? Да он самый преданный ее последователь, — Робб поморщился, отмахнувшись и хлопнув себя по коленям. Он вытянул во всей свой немаленький рост, расправил плечи и покрутил головой, разминая шею. — Это проказы Жозефины и Тристана. Не обращай внимания. Твои воспоминания еще полностью не вернулись к тебе. Он подошел вплотную, и Николас заметил, как блестят его синие глаза. — Я бы хотел, — сказал он, опираясь о постель руками по обе стороны от сжавшегося под мехами мужа, — тебе посоветовать не забивать голову такими идиотскими мыслями. Нам не постичь разума ведьм из культа. И Тристана тоже не понять, — Робб коротко поцеловал в краешек его плотно сжатых губ. — Нам лучше, Николас, исполнять свой долг и свои обещания. Возможно, это, — правая рука его легла на тонкую талию, а сам он навис над будто бы загипнотизированным омегой, — поможет нам выжить. Пронзительный вороний крик никто из них уже не услышал.

***

К тетке они вернулись уже глубокой ночью, а Пемброк все равно нашел в себе силы начать подготовку к дальней дороге. Это были последние живые земли, на которых еще сохранилась имперская власть, за лесом уже начиналась дикость, вольница и сухой ледяной воздух, забирающий последние остатки тепла даже из самых выносливых альф, что уж говорить об омегах, особенно таких, как Николас. Он и в прошлом, в том мире, не особо был падок на спортивные ночевки в горах, хайкинг и прочую лабуду для просветленных. Ему нравилось лежать возле бассейна, нежиться под теплым солнцем и использовать горячую воду не из ржавого котла, а из вполне нормального тропического душа. — Поедем только мы вдвоем, делаем вид, что у нас… медовый месяц. — И все купятся? — с удивлением уточнил Николас. — Куда им деваться. Я же герцог. Я не могу врать. А даже если вру — придется верить. По рассказам Анны и по мнению самого Робба, им требовалось дойти до Жемчужинки — единственной незамерзающей в суровые зимы речушке, вокруг которой располагались деревни то ли варваров, то ли беглых преступников, то ли ведьм-отшельниц. Там, в самом сердце ледяных пустошей, легенды имели свойство жить веками. Найти парочку пьянчуг, готовых за пару литров крепкого столичного вина, выложить все мало-мальски известные дороги к местным «достопримечательностям» было довольно-таки просто, и единственным препятствием на своем пути, которое видел Робб, была немощность Николаса. — Оставить тебя одного я не могу. Уж лучше под присмотром, — с досадой проговорил герцог, проверяя крепко ли сидит седло. — Выбрал наименьшее из зол, поэтому попытайся не досаждать мне. И не провоцировать никого ни своей… внешностью, — он сощурился, оценивая шерстяной дублет мужа, — ни своим языком. Будь всегда рядом и слушайся меня беспрекословно. Николас кивнул. В конце концов, в вопросах переговоров и выживания он сам себе не доверял. — Тогда, — Робб вздохнул, кивнул тетке, утиравшей слезы. — До встречи, родная. Вернусь — заколи поросенка. И, подмигнув старухе с легкой улыбкой, повернул коня к воротам.

***

О севере как таковом Николас узнал довольно мало: край, богатый древесиной и медными копями, жил все же довольно бедно — большую часть пшеницы и сена везли с юга за баснословные деньги. Многие уходили к аристократам, тем, кто мог жить, не возделывая собственными руками землю, в подобие рабства, продавая свой труд за гроши или даже еду. Тетка Робба, старуха старых понятий и сурового воспитания, своей уверенной и строгой рукой с пудовыми кулаками жила, не ввергая соседей-плебеев в ростовщические долги, однако водила дружбу со старухами, не гнушающимися даже постройкой борделей — кто-то не мог заработать руками, и поэтому пытался заработать задницей. Кто-то из слуг даже решил за каким-то лядом сообщить Николасу, что великий герцог парочку раз в свое время наведывался под их крышу, выбирал то женщин, то омег, а затем, устав от однообразия лиц, соблазнял уже не шлюх, а достопочтенных сыновей и дочерей из достопочтенных семей по всей округе, и кому-то — каков был скандал! — едва не заделал ребенка. Смотря на омегу-пастуха, влюбленно провожающего Пемброка взглядом, Николас почему-то вновь вспомнил об этой истории. — У тебя есть дети? — Бастарды? — удивленно хмыкнул Робб, аж обернувшись. — Нет. Или я о них не знаю. Но вряд ли бы я не знал. А что? — Вчера услышал, что ты до женитьбы тут косой прошелся по всем доступным беднягам. — Ха! — похоже, все слухи ему все же льстили. — Ну, теперь у меня есть муж, который меня полностью устраивает. Я не спал ни с кем другим после нашей свадьбы. Николасу отчего-то хотелось в это поверить. — И что мы будем делать, когда доберемся до первой деревни? — Начнем расспрашивать. Знай, что имени настоящего говорить нельзя. Я — Робб, а ты — Ник. Я солдат, потому что на купца рожей не вышел, а ты мой муж. Я решил показать тебе родные свои края и, возможно, остаться здесь. Мы оба, — продолжал Пемброк наставлять его в который раз, — ненавидим Тристана и читали «Тезисы» Абигейл. Вернее, я читал, а ты слушал. Читать ты не умеешь. — Пф! — Здесь любят поносить аристократов, так что герцог Пемброк здесь — развратник и пьяница. Графиня Элиш — шлюха, убившая своего мужа. Принца, ибо он мертв, наоборот, все любят. Считают, что он был не похож на отца. Смерть императора встретили сдержанно, безразлично. Тристан — хуже Пемброка, никогда не воевал. Про Жозефину здесь все говорят, что она ведьма. Магия здесь тоже под запретом, но империя закрывает глаза на целителей, а внутри, за лесом, и вовсе не может ничего контролировать, там можно найти хороших, сильных ведьм. Костры здесь практически не горят. — Не только у Жозефины писательский талант, — усмехнулся Николас, равняясь с ним верхом, чувствуя от чего-то приятное головокружение, будто бы от вина, стоило ему посмотреть на улыбающуюся рожу Пемброка. — Ну, что ж… слушаюсь и повинуюсь, Робб.

***

Несколько дней пролетели незаметно, и Николас даже удивился — длинная дорога не доставляла ему никаких неудобств, ведь всем занимался герцог, к тому же, получалось у него довольно неплохо и с трактирщиками торговаться, и костры разводить. Парочку раз они делили постель, но Пемброк не доводил его до изнеможения, как бывало в столице или в той самой хижине перед самым отъездом, а попросту позволял получать удовольствие, удовлетворяя собственное. Если бы не повторяющийся кошмар с Жозефиной, Николас бы воспринимал эту поездку, как простую прогулку. Ведь рядом с Пемброком он ничего и никого не боялся. Особенно в последнее время. Да-да, в эти дни Робб виделся ему едва ли не совершенством: высокие скулы, волевой подбородок, лучистые синие глаза... Он был словно выструганной из слоновой кости статуэткой. Повезло же, думал бывший барон Найтштайн, что муж оказался настолько красивым.

***

Николас прижался к Роббу инстинктивно, отворачиваясь от настойчиво разглядывающих взглядов и натягивая капюшон на глаза. Эти трое с картами и опустошенными до дна пивными кружками нервировали до трясучки. — А ты не слышал? — удивился бородатый трактирщик, подаваясь вперед. — В прошлом году сошел ледник. Эко, брат, рядом с Жемчугой мало кто остался. Там теперь не пять, а две деревни… и это почти все молодые вниз сбежали. Дичи не стало из-за ледника. — Ты уверен? — глаза вперились ему в затылок, и Николас даже тронул кончиками пальцев ладонь Пемброка, которая крепко тут же схватила его за руку, позволяя расслабиться. Кто в этой глуши мог хоть как-то навредить им? Особенно Роббу, человеку, которого считали первым мечом во всей империи. — Жена помогала тем, кто ноги вправлял. Она у меня местный знахарь. — Поэтому… никто не отвечал на письма, — играть на публику герцог все же умел. — Ага… сочувствую, брат, — трактирщик искренне вздохнул. — Но все же хочу посмотреть своими глазами. — Да, понимаю… отправляйтесь завтра. Следующий постоялый двор далеко, не успеете, солнце сядет. Николас затаил дыхание, крепче сжимая горячую ладонь. — Хорошо. Лучше бы они ночевали в лесу.

***

— Ты не видел? — спросил Николас, присаживаясь на краешек маленькой кроватки. — Они прям… — Омег на севере маловато, как и женщин. Здесь не выживают хрупкие лилии, — насмешливо проговорил Робб и покрутил шеей, разминая спину. — Сунуться ко мне они не посмеют. А ты никуда без меня не ходи. Завтра утром уедем, и ты о них не вспомнишь. Кстати, — он посмотрел на него с хитрой улыбкой, — ты поэтому жался ко мне, как цыпленок? — Я? — оскорбился Николас, хотя отрицать очевидное не мог. — Мне просто стало неприятно. — Это хорошо. Я бы занервничал, если бы тебя такое возбуждало. Робб покачал головой, грозя указательным пальцем: — Сиди здесь. Дверь никому не открывай. Я принесу ужин. И мы продолжим разговор о том, почему тебе следует прекратить переживать о своих кошмарах, понял? Николас кивнул. Двери никому открывать не собирался, но никто ему не сказал про окна.

***

Его, пискнувшего, словно котенка, выволокли из распахнутых ставней с первого этажа, как какую-то куклу, в четыре руки. Перехватили под коленки, схватили подмышки и, зажав рот непонятной, дурно пахнущей тряпкой, понесли в конюшню, переругиваясь от его извиваний и попыток пнуть хоть куда-нибудь, а желательно в пах. Кольцо, которое он носил всегда, содрали сразу же, едва не вывернув палец, и повалив на сено, стали рвать штаны. Николас даже сопротивляться перестал. Застыл в страхе и неверии. Неужто это происходит с ним? Сколько готовится ужин? Минут пятнадцать? Когда ушел Пемброк, сколько прошло? Почему сейчас? Они же знают, что не справятся с доминантным альфой, какими бы альфами они не были сами, к тому же с солдатом, по одному взгляду на которого становится ясно, что он убивал, убивает и будет убивать. Это не может происходить с ним, потому что он муж герцога Пемброка, а с мужьями герцогов Пемброков никогда такого не происходило. С него не могли содрать штанов, потому что он попал в этот мир через книгу, и ни в одном сюжете главных героев никогда и никто не насиловал на сеновале. Ему не могли запихать в рот вонючий скользкий язык, потому что Николас никогда бы не позволил хоть кому-то, кроме Роберта Пемброка, прикасаться к себе. — Блядь… я же сказал, что он течет. Течет? Николас глупо уставился на то, как один из них приспускает штаны. Он не мог течь, ведь тогда Робб обязательно бы впал в гон — ни один альфа не мог бы сдержаться, если помеченный омега течет. — Н-нет… — прошептал он одними губами, чувствуя, как чужая плоть трется о его задницу. — Молч… Николас моргнул, а туша уже завалилась назад, закатив глаза. — Блядь, мой дорогой муженек, — послышался знакомый голос, от которого Николас едва не разрыдался, почувствовав, как хватка на руках слабеет, и слыша, как кто-то о чем-то кричит. — Я же просил никому не открывать. Он не понял, что произошло, потому что все происходило, словно в тумане. Сладкий голос шептал ему на ухо успокаивающие слова. Под ботинками хлюпала грязь, смешанная с кровью. А сам он отдавался альфе на чистых простынях со всей страстью, желая поскорее ощутить растущий узел, будто бы тот кошмар в конюшне действительно был лишь очередной частью его непрекращающихся кошмаров.