Ты принадлежишь мне

Не верь глазам своим — все ложь. Не верь ушам своим — все ложь. Лишь руки скажут правду. Памятная табличка на стене Королевского колледжа.

Анна подняла усталые глаза, рассматривая новое траурное платье в зеркале. Эта жизнь ей так осточертела, ну, почему, почему все не может быть, как прежде? Разве она многого просит?

***

— Никогда бы не подумала, — кисло поморщилась Жозефина, подперев рукой подбородок и наблюдая, как великий герцог Пемброк аккуратно укладывает своего мужа на постель. Сидела она на деревянном стуле задом-наперед, облокотившись локтями на спинку, — что ты из тех слащавых романтиков. Фу, блядь, аж блевать тянет. — Не смотри, — отрезал флегматично Робб, отчего она аж плечами передернула. — Да уж… интересно, это передается по наследству? Ну, обожание Николаса, или это просто случайность? — Жозефина поиграла бровями и, наконец, откусила от недоспелого яблока большой кусок. — Но, как известно, в наших жизнях не бывает случайностей. Может, как и говорила Анна, ты просто перерождение своего деда? — Я — это я. — Никто не спорит, просто душа не твоя. Робб прищурился: — До того, как стать ведьмой, кем ты была? — Я не была, — с залихвацким хвастовством Жозефина мотнула головой, вздернув подбородок. — Я родилась для культа, как и все мы. — Если все в мире перерождаются — то как же появляются «ведьмы для культа»? М? — Не все перерождаются из раза в раз, где-то появляются новые души. — И кто их производит? Анна сидит, из глины мастерит? Жозефина показала язык, фыркнув: — В словоблудии тебя не победить. Чего только от этой бляди не нахватался. — Тебя никогда не волновал вопрос: если теория верна, и все души перерождаются, то откуда берутся новые? — Ну, как-то же люди появились, — пожала она плечами. — Получается, как я уже говорила, есть откуда-то поток новых душ. — Почему тогда тот, кого она звала в культ, исчез? Душа стирается? — Это лишь догадка, — нахмурилась она неверующе. — В конце концов, никто не может определить, чья душа переродилась, если она не принадлежит культу. — А если трон обладает способностью убивать и расщеплять души… — Ты слишком глубоко копаешь, — Жозефина скривилась. — Это всего лишь магия, которая определяется системой свой-чужой. Есть множество заклинаний, работающих аналогично. Почему ты считаешь, что Хлидскьяльв что-то невероятно эдакое. Единственное, что он сделал — связал нас особыми магическими узами взамен на вечную память, даже не жизнь. — И тебя это не пугает, не страшит и не удивляет? — Меня мало удивило, что та тварь решила переодеваться Тристаном, вряд ли меня можно чем-то напугать и удивить. Даже больше, Робб, мой милый, я совершенно точно доказала существование других миров. И как, — развела она руками, — прикажешь здесь не оставаться спокойной? — Все равно чересчур запутанно. — Все потому, что он, — указательный палец вперился в мирно сопящего Николаса, — у него нет воспоминаний. А единственный, кто знает правду об Анне и Тристане, лежит здесь. Робб вздохнул, сцепив руки на коленях в замок. — Ты не можешь вернуть ему память? — Копаться в воспоминаниях, лишенных не собственным заклинанием, такое себе занятие. Он может подхватить падучую. Нам бы сейчас вернуться в столицу… или в Зеленое поместье. Раз Тристана нет, это почувствовали все. — Если Тристана нет, значит, руки ее развязаны. — Я тебя умоляю, что может натворить эта стерва? — хмыкнула Жозефина, приподнимаясь и разминая затекшие плечи. — Я — на разведку, — и добавила насмешливо. — Поздравляю, хоть и запоздало, папаша.

***

— Госпожа, какие будут указания? — за склонившейся в нижайшем поклоне безмолвной Бриттой стояла Далила, извечная тень госпожи своей. — Какие могут быть еще указания? — Анна разглядывала собственное отражение: черная мантилья поверх высокой диадемы-кокошника, унизанной жемчугом и рубинами, пять ниток жемчуга размером с кулак альфы, бархатное платье алого цвета с откидными рукавами и шлейфом длиннее, чем у какой-либо королевы, разрез спереди, идущий к низу от талии, открывал белоснежную юбку с золотым шитьем в виде лилий, герба империи и кудрявого льва Элишей, на руках сияли тонкие изящные браслеты из дивного красного золота. — Хотя бы попытайтесь ее убить.

***

Жозефина едва не взвыла от острой боли в груди: портал оказался нестабильным, и ее вышвырнуло прямиком под мост, к тухлой рыбе, гниющим доскам и пьяным кметам, от которых удалось избавиться только с помощью магии. — Варвары, блядь, даму так встречать, — пробубнила она, оттирая с камзола кажущуюся в темноте черной кровь. — Радовались бы, что я с небес спустилась, мудаки. Никто, впрочем, ей не ответил, и она со злости пнула безжизненную руку, мгновение назад сжимающую бутылку, но стоило ей ступить по каменной лестнице на мостовую, как под ноги прилетел листок. «Разыскивается маркиза Жозефина Карнейская, совершившая злодеяние и умертвившая своего жениха, великого герцога Тристана Хлидскьяльва». — Вы издеваетесь, блядь, хоть бы портрет нарисовали покраше, — а у самой задрожали руки. Это означало одно. Далила и Бритта идут за ней. С этими шавками она могла расправиться быстро, почти безболезненно для своей жизненной силы, но если придет Хлекк, будет почти неравный бой — трое на одну. Жозефина скомкала в кулаке розыскную грамоту. Она как раз пребывала в самом паршивом настроении из всех возможных.

***

— Воды… — прохрипел Николас, едва разлепив веки. — Держи. В руки ему была вложена фляга. — Пей. Он едва глаза не закатил. Конечно, от герцога Пемброка и снега зимой было не допроситься. — Поспал? — Разве ж это можно назвать сном, — Николас помассировал переносицу, постепенно возвращая контроль над собственным телом. — Где… — В столице, скорее всего. — А… — Разведка перед боем. Возвращаться — опасно. Непонятно, каким будет следующий шаг Анны. Подождем вестей. — И ты… — Пока нет. Но она спасла нас от «Вихря». Да и гордость ее Анна задела. Даже если она не с нами, она против нее, а значит мы — соратники. Доверие второстепенно. Удивительно, как Робб мог понимать его с полуслова, оставаясь совершеннейшим, чистейшим козлом во всех остальных отношениях. — Послушай, — медленно ворочая непослушным языком, проговорил Николас. — Я правда… мы с тобой… ну, во мне… — Ребенок? Он почувствовал, как краснеет. — Да… — Скорее всего. Течка и создана для продолжения рода. — И я должен буду родить тебе наследника… — нахмурился Николас. Подозрительным образом, его никоим образом не смущало, словно он всегда был омегой. Почему «словно»? Он всегда был омегой — с самой первой жизни. Он никогда не ставил под сомнение свое предназначение, как не искал ничьих чувств, кроме Тристана. Правда, настоящую семью он хотел создать только с одним альфой… Николас поднял голову, рассматривая нависшего над ним коршуном герцога Пемброка. Как же он походил на него! И глаза, и подбородок и такое же спокойное выражение лица. — Я… кажется я… Но тут Николас почувствовал покалывание в кончиках пальцев, как из невесть откуда появившегося портала выпрыгнула, сверкая бешенными глазами, Жозефина, вся в крови и непонятной слизи, с намотанными на кулак волосами отрубленной головы. Николас едва узнал в закатанных глазах и открытом рте Далилу. — У нас проблема, — проговорила ведьма, опираясь на колени и пытаясь перевести дыхание. Голова служанки графини Элиш покатилась по доскам. — Вернее их целых две. Одна очень плохая, другая вообще мрак. — Говори, — Робб встал перед ним, словно пытался заслонить собой от любой опасности, которую несла в себе убитая ведьма. — Во-первых, Тристана убила я, — Жозефина выпрямилась, рукавом вытирая рукавом кровь с лица. — Во-вторых, эту суку короновали. А вы — мертвы. О, это три новости. Одна хуже другой. — Есть, — неожиданно подал голос Николас, скромно приподнимая руку, — есть кое-что хорошее. На него недоуменно уставилась две пары удивленных глаз. — Память полностью ко мне вернулась.

***

Это была его последняя в этом мире жизнь. Та самая, в которой он решил, что будет довольствоваться ролью подстилки Тристана и тупенького маркиза. Император не спеша вошел в залу под руку с баронессой; музыка тотчас же замолкла, и все вокруг склонились в нижайшем поклоне. Первым к руке короля подошел маркиз Элиш и его сын. Венценосец справился о здоровье молодого маркиза и бывшего своего товарища по службе, с которым он тянул солдатскую лямку по воле отца, пошутил с ним и взял клятву быть на следующей неделе у него на личной аудиенции, подошел к хозяйке вечера, затем к остальным высокопоставленным гостям, а после всего этого подозвал к себе молодого парня с волчьим, недовольным всем и всеми вокруг взглядом. Сказал пару слов — и он через секунду очутился у Николаса, который о чем-то разговаривал с теткой, видимо, дослушивал сплетни о своих дальних родственниках. — Вы танцуете? — спросил он со слишком явной надеждой в голосе, что он не танцует. Ему было около двадцати, однако голос, глаза и выражение лица — все это в совокупности прибавляло ему еще лет десять, и поэтому Николас сначала испугался и хотел отказать, но тут взглянул в сторону Тристана. Тот милостиво кивнул головой. — Да, — он поклонился, чем вызвал глубокий вздох, означающий слепое повиновение. Он взял его белую руку в свою ладонь, и Николас заметил, что руки его загорелые, рабочие, можно сказать, солдатские. — Вы представитесь? — спросил он, вспоминая о светских правилах приличия. — Альфред Пемброк, — их глаза встретились, и он машинально улыбнулся, хотя отсутствие титула перед именем ему не понравилось. — Маркиз Николас Элиш, — подчеркнул он, но альфа не обратил на это внимания. Танцевал он из рук вон плохо, вел все время Николас и злился на себя, на Альфреда Пемброка и на всех вокруг. Тому же было, кажется, все равно: глядел он на всех равнодушно и спокойно, только изредка останавливал на ком-то взгляд своих темных глаз, щурился и будто-то бы сразу же что-то отмечал про себя. Не заметить этого Николас не мог, ибо альфа часто отвлекался, и хватка на талии становилась слабее. — Вы чем-то обеспокоены? — спросил он, стараясь заглянуть ему в лицо. — Нет, — ответил альфа, пытаясь придать своему тону небрежность. — Откуда вы? Вы знакомы с королем? — Знаком, — усмехнулся он. Альфреду Пемброку вопросы оказались не по душе: он снова наступил на полы платья маркиза и сделал шаг не в ту сторону. — Извините, если я… — Ничего, — прервал альфа. — Чем вы занимаетесь? — решил он продолжить беседу. — Разным. — Вы лорд или граф? Он снова улыбнулся, и у Николаса закрались вполне светские опасения: он из простых людей. — Вы воевали когда-нибудь? — Воевал. — Кем были? Он посмотрел на него недоверчиво. — Это допрос? Николас смутился. — Пытаюсь просто поговорить во время танца… Это обыкно… — Вы знаете воинские звания? — Знаю, — уверенно и твердо кивнул омега, благодаря его за то, что ему не надо было оправдываться. — Откуда? — Отец меня научил. — Маркиз Элиш? — будто он не знал, кто его отец. — Да, он самый. Альфред Пемброк тут же выцепил глазами из толпы старого маркиза: тот пил вино и любезничал с терпевшей его теткой. Все знали, что маркиз говорил о том, о чем другие стеснялись говорить, любил откровенность, в юношестве не брезговал дуэлями, даже вытаскивал меч против холопа своего — неслыханное дело! — и, несмотря на все это, располагал всех к себе и был любимцем света. — Что вы еще знаете о военных? — Ничего более. Ему не разрешили меня учить военному искусству — оно мне не потребуется. Танец закончился, и Николас ожидал, что его пригласят на следующий, однако Пемброк учтиво поклонился ему и подошел к королю. Такой бесцеремонности маркиз не ожидал и даже не смог толком рассказать тетке почему злится, сжимая в руках белые перчатки. — Ты чего такой озлобленный? — спросила графиня, отчего-то веселясь. — Потанцевал с любимцем короля? — А ты, я вижу, уже все разузнала. — Какой я буду хозяйкой, если не буду знать тех, кто входит в мои ворота, — снова весело хихикнула графиня. — Рассказать? — А расскажи, Абигейл, — и Николас с удовольствием опустился на кушетку. Узнал Альфреда Пемброка старый маркиз Элиш: парень начал тенью таскаться за императором около четырех лет назад — венценосный альфа всегда мечтал о сыне. — Так он не из аристократии, — задумчиво прошептал Николас. — Поговаривают, либо бастард, либо сын шлюхи, которого приютил у себя под крылом наш венценосец. Тем не менее никто не знает о нем чего-то стоящего твоего внимания. Николас глазами нашел стоящего в тени колонн Пемброка, и он, почувствовав на себе его взгляд, сложил руки на груди и пристально посмотрел в ответ. Это была любовь с первого же взгляда, чего таить. Любовь, победившая и время, и пространство. Та любовь, ради которой он пожертвовал всем: миром, душой и клятвой.