Квартирка с сюрпризом

°°° 

Анна закончила печатать очередной отчёт, посмотрев по сторонам. День подбирался к двенадцати. Слышно отдалённые звуки, приглушённые трезвоны телефонов, прочих устройств: в мире выживших до сих пор на местах используются факсы и старые принтеры. Кто-то притаскивал устройства из домов, а руководству Корпуса такое лишь на руку, тем более что иные сотрудники приносили и где-то добытые солнечные панели (на удивление в сносном состоянии). После проверок лабораторий Церкви: их устанавливали на крыше, какие-то попросили даже в канцелярию Викария да Приора, обслуживание поручили псионикам (с редкими вариациями): аэрокинетикам, электро и электронокинетикам, так называемым электроникам.   Редкие способности были любимой темой для секретарши, так как она сама стоит на границе, границе с визуал-пси: способностью фактически зафотографировать информацию, а также передавать другим людям. Из них получались отличные художники, архитекторы, следователи; они часто отлично срабатывались в парах с эмпатиками. Но (всегда дурацкое «но»), подобные способности требовали либо исключительного здоровья, либо тренировок едва ли не с трёх лет. И не проявлялись просто так.   Похожие на них: аудиал-пси, позволяющие запоминать звуки и голоса, даже через толщу фильтров и вокодеров. Говаривали в народе, что связано с синестезией. Аудиалы запоминали цвет голоса, паттерн, запах и вкус. Так же достаточно редки или скрываемы (слишком опасно говорить о таком, как и о телепатии).   Самыми редкими считались аудиовизуалы. И потому редкими, что в науке считается: псионики не могут иметь детей. Остаются только люди с неясной генетикой, а как понять, что это именно генетика, а не исключительные способности? Например, не абсолютный слух или художественные данные?   Говаривали в народе, что у талантливых чистых: могла быть спящая рецессивная генетика, проявляющаяся в музыке, пластике, живописи. И именно рецессивная, ведь у псиоников, у которых пси-ген доминантный, эти способности проявлялись вторыми, третьими, а то и четвёртыми. В интернете на сайтах различной давности: достаточно информации...  — И не всё там правда...  Нарсис стоял за спиной, разминая затёкшую шею да каменные плечи; положил подбородок на макушку, потёрся носом, поцеловал, вдыхая аромат шампуня: Анна вздрогнула и расслабилась, потягиваясь и кладя руки с клавиатуры на стол.  — Банан, лаванда, шалфей, ментол, мята, мелисса, мать-и-мачеха, иван-чай, кардамон, корица, — перечислял, невесомо каясь волос и кожи головы, подул, улыбаясь; крепкие ладони давно хозяйничали под шикарной шёлковой блузкой насыщенного тёмно-синего цвета: пальцы с ловкостью фокусника быстро и аккуратно развязали широкую поясную ленту, распутали банты и поглаживали нежный и ухоженный живот, поддели лифчик, чуть прищепив (не больно) сосок. — У тебя шампунь или завод специй?  Не сразу поняла вопрос, млея и ахая про себя: мозг тормозил, хотелось, чтобы опрокинул и вошёл, беря прямо на этом столе. Внизу вся уже мокрая: в ответ на мысли начальник-эмпат задрожал, более резкие движения, тремор и непопадание по застёжке, сочащаяся нежность. Всё ещё начальник, они на работе. Но ей так хотелось: пальцы (пальцы эмпатика), такие мощные, красивые (у секретарши несколько карт памяти забито рисунками его рук, что вгоняло в краску обоих) легли на промежность, не касались клитора. Другая рука тёрлась предплечьем сразу об оба соска.   — Нет, — ответ внезапно пришёл на язык, — это здесь...ароматизаторы такие...пожалуйста!   «Пожалуйста, возьми меня!» — должно было быть, оба понимали, хоть час и поздний, очень поздний: полно соглядатаев, кому место пригодится.   — Потише, — горячий шёпот на ушко, его почти не слышно, — хочешь, чтобы взял тебя? Здесь, а?..  Сознание Анны вспыхнуло: вот оно, нравится, когда в неё сзади, на столе, опирают небольшие груди и вжимают. Пред невидящим взором плясали сальсу огненные линии, круги и фейерверки, возникали пламенные каскады и фонтаны. Она была хрупкая, мелкая, не слишком худенькая или тощая: с абсолютно выраженными формами, округлостями и изгибами; с тонкой талией, крутыми бёдрами, грудью, что меньше, чем у многих, однако по сравнению с самой собой и пропорциями: отличной. Офисная одежда скрывала, нечего всяким смотреть, не своим, и прошлое навевало ужас да тоску. Хотелось почувствовать твёрдость офисной мебели. И...  Нарсис мягко приподнял и чуть подтолкнул, спуская юбку и колготки; продолжил играться да дразнить.  — Не переживай, я чистая вся...  В Корпусе отличные душевые, трудоголики, вроде него, это знали. Загорелые и мощные ладони на атласной попке, медленное надавливание, прогиб: половинки разведены в стороны. Анна ловит ртом воздух уже от этого, от ощущения ушедшей боли и напряжения (слишком выраженный перегиб спины, ягодицы по жизни плотно прижатые), раскрыта и...  Раз его женщина так хочет, изнывая и бессловно прося большего, то кто...не зря был эмпатиком, чувствовал и обиды, и старые страхи, и фетиши с незакрытыми травмами, так же перерывы в сексуальной жизни, отсутствие постоянства. Разрывало от желания войти сразу, однако заставлял себя томиться, настаиваться и ждать, аккуратно раскрывая влагалище, отвыкшее от напряжения и работы, пульсирующее и мокрое. Осознание, что мокро так от него: сносило чёртов контроль, приносило адский трепет и искры из глаз (второй рукой пережимал собственный, давно затвердевший, орган; рано).  «Чёрт, всё равно!» — решил, опускаясь, но не убирая руку с члена.  — Обязательно тебя...возьму и сделаю самой счастливой, — слова выливались как из душа по утрам, — но...позволишь?  Моргнула и ахнула, ощутив немного шершавый язык, колючую щетину (едва ощущаемую) и усики; он вылизывал её, втягивая и посасывая, трахал носом и юрким, ласковым, кончиком. Выцеловывал дикие узоры на внутренней стороне бедра, лобызал ложбинку и даже сморщенный анус. Вошёл во вкус, кое-где кожу на заднице прихватывая зубами, просунул руку и дотронулся до груди.  Анне хотелось кричать, конечно, почувствовать его внутри, в себе, быть прижатой телом, вот истинное желание, тоненькие пальцы (с камушками и браслетиками) цеплялись за папочки и канцелярские принадлежности, синтетический карандаш сломался: горячее дыхание, наконец-то задерживающееся на клиторе подольше.    «Ах!»  Нарсис вбивался, теряя самообладание и откидывая голову; она под ним лишь благодарно скулила, пытаясь подмахивать и подаваться назад. Пропустила момент проникновения, а делалось это медленно и осторожно, с ласканием обслюнявленных половых губ, и ещё большим растягиванием стенок, с поглаживаниями и нежными словами; с пси-эмпатией, выходящей самой по себе наружу.   Загорелое и подкаченное тело над нежным и бледным; рельефные руки у тонких, с множеством безделушек; чуть тронутая сединой макушка с короткой стрижкой и голова с длинной белой гривой рядом: с удовольствием расплёл надоевшую за день причёску, почёсывая и даря головокружительные новые эмоции. Они восхитительно смотрелись вместе.   Конечно, секс на рабочем столе, ночью (под утро) незадолго до конца смены: весело и даже приятно. Дома, однако, лучше.    Для капеллана юго-востока Корпуса Содействия, а также (не без усилий) главы отдела «Пси», не просто интрижка, увлечение, рабочий (ничего незначащий) роман. Это: точка опоры и повод для улыбок, радости и любви.  Но. «Ганс, сука, Гюлер! — думал раздосадовано, услышав приближение начальника, едва прервались, желая непременно продолжить в нормальной обстановке. — Успели...стоило быть поосторожнее»  Гюлер зашёл, втягивая носом воздух: ощутимо пахло сексом, несмотря на выпущенный арсенал ещё и цитрусовых (на которые у «не гения» жуткая аллергия), акации, ветивера и малопонятной мужчинам хрени, какую продают в женских журналах.  — Капеллан, — Ганс оглушительно чихнул, тем не менее, сохраняя строгость, — месье Уэйн, что это за у вас?..  Стоял и хмуро, исподлобья взирал, немного скривив губы. Осматривался. Опять чихал, не забыв взять под язык таблетки. Запахи самые натуральные (где только взяла), насыщенные. На столе Лефевр рабочий порядок, но много милых сердцу вещей: красивая канцелярщина, бантики, мелкие игрушки из старинных съедобных шоколадных яиц (коллекция в семье Лефевр, собиралась аж с середины двадцатого века по середину двадцать первого; до самого Шторма: недавно с кем-то менялась на работе), ручки, тетради, рисунки. Нашлось и место для маленькой, красивой и милой куколки, примостившейся за старинным, но работающим монитором. Баболи: с большой головой, ручками-ножками, волосами чуть спутанными и потускневшими от времени; необычных, явно ручной работы, нарядах.  Дознаватель недобро скалился, предчувствовался разнос, раз поймать за неподобающее должности поведение не получилось, так за непорядок на рабочем месте подчинённой, и вещи к делу не относящиеся. Но вдруг замер: от него исходила смертельная тоска (Старки говорят, зелёная мол), заскорузлая боль и непролитые слёзы; внезапно (сам не понимал ведь) улыбнулся, так чисто и светло, что немного заныло сердце — видеть, как улыбается, открыто, свободно; как улыбаются его глаза и не озирается мелко, затравленно, вжимая голову в плечи. Знал, куда тот смотрит: на его портреты (техника и талант художницы были неоспоримы).  Нарсис любил Анну, прекрасно зная о чувствах Гюлера: на заметить тайные знаки (не всегда осознаваемые), когда эмпат, невозможно. Знаки, случайные взгляды, оговорки, улыбки, попытки докоснуться невзначай (безо самому себе отчёта). Но... Нарсис был бисексуалом, и не это причина: камень преткновения поведение, характер, высказывания, отсутствие порядочности и совести; и был всё ещё псиоником.    — Идите, — ровный тон, мертвенный взгляд, который, скользнув по секретарше, стал отдавать остервенением, — мадмуазель Лефевр, стоило бы навести порядок и подбирать компанию себе по... — губы его скривились. —...по рангу, — прозвучало, с опаской, уже еле слышным эхом, глухо и быстро.  «...е. Указывай. Моей. Женщине!» — но вслух сказал лишь, сквозь зубы.  — Не стоит беспокоиться, месье Гюлер, — дежурная улыбка, всё ещё подходила на оскал, — она это сделает, я проконтролирую. Лично.  Гюлер уставился на него, прищурившись, искривив губы в мерзкой ухмылке.   — Вижу, — он издевательски окинул рукой помещение, — м-да...  Смех Анны показался идиотским завершением сцены.  — И что вы видите, месье дознаватель? — она нервно, но не менее ядовито, хохотнула. — Просветите?   — Нет, извините, — стушевался, сдуваясь подобно проколотому шарику, — кабинет как кабинет, до свидания. Удачи и...хорошего дня!  Шагнул в сторону и исчез за поворотом, двери у рабочего места не было, видеонаблюдение работало на всю мощность только днём, да и ракурс выбрали удачный, всё ж художница, немного увлекалась фотографией в детстве (не цифрой, пленкой; пыталась синтезировать новую, искала способы получения).  Ночное дежурство закончилось, единственное до чего мог докопаться Ганс: нахождение секретаря ночью, хотя... Недавние события и общий переполох вносил изменения и коррективы, многих сотрудников, ранее невызываемых, могли задерживать безо всякой видимой на это причины: Артье Старк как-то жаловался за чашечкой чая ей об этом; слышала, что это лучший друг детства возлюбленного, но подойти не решалась, не тот уровень близости, да и они не решили ещё что да как. Плыли по течению.  Сонный город встретил их моросью под утро, лёгкими красками рассвета и красивыми, чуть рваными облаками; небом в белых пуховых пятнах, как ватных заплатках на бесконечной светлеющей, синеющей мгле: сначала-то заплатки тёмные, почти чёрные, с серыми сторонами и грузными, фиолетово-красными (тяжёлыми) бочками, а со временем (как шагами) белеет, меняется тон. Анна представляла, как нарисовала бы это, какие оттенки взяла и в каком количестве: приходили и мысли сделать бумагу, с того бамбука, росшего совсем аккуратно в заброшенном саду, требующим ухода, прореживания да ремонта: грядки, бордюры, фонтанчики и забор. Своя бумага — где ж рецепт-то найти?   Почувствовала руку Нарсиса на своей щеке. Поцелуй. Долго и страстно: давно обвила его конечностями, скрещивая; как же так всё прочее вылетает из головы? Кроме мыслей художника — запечатлеть бы...то, как покусывает каждую по отдельности, ласкает нёбо, место под челюстью и горло; какие средства выражения потребуются для создания жарких образов и горячих пальцев на полушариях с просящими ласки сосками? Может, графика, гравюра, граффити или масло? Старое и проверенное, изобразить бы их закипающие близости подобно морю Айвазовского...   Сигнал, зевающий таксист, что вызвали, привлёк внимание.  — Молодые люди, — однако в обращении сквозила доброта и одобрение, — поедем?  — Простите, — опомнился Нарсис, — неустойку...  Таксист махнул рукой, отвечая, мол жена родила; десять лет ничего не получалось: он нестабильный; она с неясной генетикой — им всё предлагали «партнёрский контроль», но...получилось. Современный текст показал, что новорождённая псионичка.    Машина ехала мягко: водитель дело своё знал, разговаривал немного, но с охотой: Анна, слушая в пол-уха, посматривала на окружающие пейзажи с мыслями о новых идеях, не отпуская поддерживающую её руку. Улицы сменялись улицами. Дома домами. Богатые и вычурные районы: обычными, где победнее и везде были люди, вне зависимости от их генетического статуса в паспорте или меток на руках, спешили куда-то, спорили, ругались или же весело смеялись; находясь на чёртовой границе социальных групп, проще видеть стыки и несостыковки тоже, когда тебя ни одна их них не принимает по-настоящему полностью. Порядочные принимают.  —...радуетесь псионичке?   Водитель напрягся, в ответ Нарсис просто показал своё клеймо и с чувством пожал руку, когда уже выходил из машины. Дал щедрые чаевые.  —...и правильно делаете!   Квартира могла встретить, как угодно, красиво, если бы они в неё не влетели, успев захлопнуть и закрыть на замок входную. Целовались сначала как безумные у двери, панелей из настоящего дикого камня, окна, кладовки. Цветные тени плыли, появляясь из ламп и врываясь в сознание, каминные часы мерно отстукивали время, шебуршали какие-то приборчики: ощущалось влажное прикосновение к ключицам и рёбрам, грудям, поместившимся полностью в рот и им же ласкаемых; пробежавшийся холодок (с мурашками) по лопаткам и позвоночнику и твёрдость стены под ними; Нарсис прижал, потёршись членом о бедро и разводя ей ноги коленом; он вжимался, не отдавая уже отчёт ничему (сказывалась лёгкая неудовлетворённость и прерванное желание), вжимался закатывая глаза: на него такого смотреть хочется вечно, заласкивать, затискивать и довести до пика, потери контроля; и собственного имени, хриплого и безумного, на искусанных губах.    Анна толкнула к противоположной, с благодарностью за...ведь уже дважды кончила, никогда и ни один мужчина не доводил, не исполнял сокровенные желания и вводил в экстаз: крепкий, коренастый, с редкими волками на груди, но выбритым лобком, с чуть торчащим пузом, однако тугим прессом и красивой задницей, и мощными ногами. Худым и щуплым, не был, её идеал мужчины, готовый упасть в обморок, но поддавался, позволяя буквально брать себя; и трахать: языком в рот, без сопротивления, кусать свой торс, пересечённый многочисленными шрамами, лизать и видеть, как закатываются глаза, ослабевают ноги и сладко поджимаются пальцы.  «Обязательно нарисую, — щелкнул какой-то механизм, вылетая моментально из памяти, Нарсис позволил дотронуться до него едва ли не всем телом, обнять и вновь потираться. — О!»  Сознание Анны, возбуждённое, открытое, затерявшееся в желаниях и удовольствиях, схлестнулось с сознанием эмпатика. Их мысли посмешивались, как и эмоции с визуальными образами: это происходило само по себе, сочилось и заставляло, на ватных ногах, стоять посреди коридора в обнимку. Как же восхитительно скакать на члене, повиснув и отвечая на бесчисленные и страстные; отдаваться почти безумной ярости, где нет место боли и жестокости, только вспыхивающей местами жёсткости, желанной и отысканной в недрах хрупкого женского сознания (прошлый муж этого не понимал, обвиняя потом саму), она возвращала, иногда даже кровавые, укусы в шею и немного болезненные прихватывания сосков.  — Да, — прохрипел Нарсис, изливаясь в неё и одновременно перехватывая под ногу, как-то сзади, почти не касаясь, широко расставленной пятернёй, надрачивал по распухшей промежности; лаская половые губы как-то набок, чуть прихватывая и возвращаясь к клитору, и обратно; вжался до упора, второй рукой удерживая длинные пряди, но не натягивая в импровизированном хвосте.   Они едва не рухнули там же, отдышавшись. Сидели на полу, точнее на мятой и пыльной капелланской форме: Анна доводила себя до края, не без помощи чужой руки.  — Спасибо, — слова вылетали на грузинском языке, которому учил брат, Сицилл Варн, — у меня теперь есть любимые картины...после Рембрандта, Веласкеса, Да Винчи и Айвазовского. Девятый вал моей жизни, обязательно нарисую!  Не нужно было знать и понимать язык, не нужно даже быть эмпатиком: просто в моменте, смотреть и выдерживать, не закрывать глаза и отворачиваться; как Твоя Женщина улыбается; или была эмпатия?   Что есть близость с визуалкой? Счастье. Что теперь кто-то может считать его, пусть не эмоции, то хотя бы фетиши, тайные и скрываемые. Где-то взорвалась супер-звезда, мозги искрили и плавились. Сидели на уже безнадёжно грязной форме, на которую было абсолютно плевать, как и на возможные препоны Гюлера, других капелланов, прочих коллег; хоть Викария с Приором, и самим Единым! Плевать! Можно откинуться, лечь на сложенные (под головой) руки прямо на пол и всё равно, что не чистый; давно не мыт; старый.   На образовавшийся в стене провал: тоже. Не заметили, сказывалась общая усталость. Спустя время отползли (как два заправских зомбаря из старых игр) в душ. Уснули на, кто в чём, на кровати.  Денная выжигающая яркость заставляла морщиться и продирать глаза, тело немного побаливало и поскрипывало; мышцы ныли, но была так же сонная, зевательная и морокная нега, опутавшая тела нитями расслабленного удовольствия. Веки тяжёлые, слипаются и не хотят открываться и на секунду, схлопываются, посылая сигналы, спи мол ещё, отдыхай, но костюм, до сих пор валявшийся не пойми где, сам себя не приготовит и не постирает; вставать не хотелось и идти куда-то тоже, под рукой тихо сопела Анна и тоже почти уже не спала; наконец-то она повернулась, зевнула и прошлёпала в неизвестном направлении: квартира всё ж её. Нарсис заснул. Когда поднялся, то время перевалило за полдень, вскочил и едва не рухнул на онемевших ногах, выматерился без слов, не пугать же её!  Возлюбленная нашлась в коридоре, около его формы, видимо, пришла поднять, рассматривавшая что-то огромными глазами, оно чернело и уходило глубоко в стену. Свет не включила. Замерла, боясь сдвинуться.   В стене, где во времена их безудержной страсти что-то щёлкнуло, образовалась дыра, обнажая уже активированный кем-то механизм: пробить-то мог и он, а вот нажать, слишком маленькая кнопка с мелкими вставками, рассчитанная на небольшую женщину или даже ребёнка, подростка; такие как Рид уже не подойдут. Рядом чертёж и объяснения, потянулся.  — Нарсис! — Анна отмерла и схватила его за руку, предостерегая; он послушался, останавливаясь, кто знает, что может быть?   Невесомый и благодарственный поцелуй, нежные губки порхнули; ответил, чмокнув в уголок, улыбаясь.  —...  — Спасибо.  Вместо слов только вспыхнувшие образы: раньше мужчины рядом не слушали, слезли в самое пекло, а иные потом и обвиняли, заставляя больше переживать.   —...ы абсолютно права, — смех похож на урчание больше, — был бы сорвиголовой, не занимал должность, да...  Вспомнили о форме, что завтра обоим с утра: пошли стирать вещи, посматривая и посмеиваясь да смакуя, перебирать в памяти воспоминания, вспышки и сцены. Дыра в стене привлекала, но спать хотелось сильнее.  Лёгкий дневной сон, ставший перебивкой к наведению порядка, чаю и трапезе, слетел, когда почувствовал холёные подушечки на своём члене, и ухоженные ноготки: стояк, утреннего не было, но...он чувствовал себя странно, далеко не мальчик, вроде бы сексом регулярно занимался и серьёзных перерывов не было... Не было? Какая...  Анна знала, что делать, сжимая и разжимая, играясь с яичками (которые тут же поджались), съехала по кровати, пробуя на вкус и чуть прижимая головку губами, обхватывая и покачнувшись, язык заскользил, заелозил, заёрзал по кругу, боком проходясь по уздечке и немного ввинчиваясь в уретру: Нарсис мог лишь поверхностно, загнанно дышать, сжимая простыни по бокам и вскрикивая, дёргаясь, положить руку на затылок и направлять, задавать ритм; она сосала с диким удовольствием, громкими стонами и причитаниями, поцелуями нежной плоти; лизанием мошонки и места между ней и анусом.   — Не-а, — проугукала отрицательно, пережимая, с размаху насадилась, восседая как королева, — отымеешь?   Ему не очень нравились слова, но...отымеет! Прямо сейчас: дико, яростно, грубо, с оттягом, если она так просит! Перевернул, раздвинул посильнее ноги и, смотря в глаза, вжал (с силой) в матрас: до упора-назад-до упора-назад-до упора...    — Мадмуазель Лефевр, — спрашивал, вновь сидя на кухне, в её халатике: тот толком не налез, прикрывая лишь, влажную после душа, задницу, — что вы со мной делаете? — в голосе сквозила радость и немного ехидства. — Чтобы я? Три раза?  Она лишь подливала чаю.  — Ты не старый...  Птицы прервали их идиллию крикливыми голосами, как и зазвонивший телефон.  — Да, капеллан Уэйн.  Тишина. Возня. И немного удивлённый голос Марка Жонсьера.  — Понятно, — тон понизился, — Уэйн, тут это Гюлер всё хотел ей позвонить, я докопался, мол зачем тебе? Слухи ходят по Инквизиции...  Нарсис стиснул зубы и зло (про себя выдохнул), а Марк продолжил.  — Вы там поосторожнее, пожалуйста, — он перевёл дыхание, желая что-то добавить ещё, но то ли опасался прослушки, то ли тема необсуждаемая, — до свидания, капеллан!  «Спасибо» затерялось в выключенную связь с той стороны. Каша пригорела!    Не старый и не молодой, выключили плиту, откуда в этом доме столько старых вещей? Квартирка немного пыльная, не скажешь большая ли маленькая, чистая (по возможности), ухоженная, с уютом, может быть, без большого кухонного блока? Или современной связи? Или современного санузла? Может, но душа прошлого и отголоски времени: делали её уникальной. Мысли будоражились и страхами о мести...мелкий ж мудак, поговорить бы с ним. На нейтральной территории!  Пошли смотреть в стену: долго бояться-то будут, покружили, на всякий случай осмотрел, открыл окна-двери на случай отравляющих веществ, механизм уже нажат, если были бы, умерли или умрут оба, на что Анна покачала головой.  — Планшет...я таких даже не видела.  Оставили находку в стене, а теперь точно спать — уже вечерело, а утром снова заступать в смену. 

°°° 

Смена встретила быстро, торопливо и смазано: успели за семнадцать минут до начала, обычно приходят за пятнадцать. Приехали на одной машине, да пошёл, месье «не гений» мимо Единого все следующие двадцать поколений! Значилась планёрка, как раз, у этого «не гения», в десять минут того часа, в котором и начинался рабочий день, Анна приглашена; там же был и Марк, и какие-то другие дознаватели, с капелланами и секретарями.   Выдохнули, быстро проверили документацию по заголовкам, торопливо поцеловались и пошли сдаваться: в выходной они отдавались не только друг другу, но и работе, успели. Даже в процессе успели, о чём она, смеясь напомнила, когда...Нарсис помотал головой, это не укрылось от внимательных секретарских глаз, нацеленных обычно на работу и внимающих.  —...пылинка!  Она хихикнула, первой выходя, не забыв погладить по гладко выбритым щекам (сама ж помогала): окружающие коллеги лишь переглядывались, но сдавать и закладывать не спешили, да и какое дело? У самих-то!  Отправились в Инквизицию: народу не то, что много, но достаточно. Статистики.   — Доброе утро, месье Старк, — никак не могла запомнить имя, — Арт...Арте...простите.  Лучший друг детства Нарсиса протянул руку, пожимая и чуть потряхивая.  — Можно просто Артём, — поправил оправу. —...рассказывал о вас.  Анна совсем запуталась и в именах, и в фамилиях-прозвищах-кличках да прочем подобном, что редко встретишь в повседневной жизни. Про малочисленные народы слышала, но никогда не видела: это будоражило, как и разговоры. О!  — Айвазовский, — как такое можно забыть, — знаю, что он армянин, но он один из величайших русских художников-маринистов, — от переизбытка чувств чуть не вскрикнула, но спохватилась, — мне в детстве ещё Репин нравился, Кустодиев, Шишкин...а ещё фотографы знаменитые, режиссёры, их тоже художниками считать можно? По-своему!..  И чуть не упала, когда услышала, что Старки потомки каких-то театралов и киношников: уж чего-чего, а записи русского, французского, британского и итальянского театра — приводили в восторг. Продолжала сжимать руку Нарсиса, даже в машине, что везла их на собрание и вернуться в настрой; неловко было: двадцать семь, а мозгов и поведения не то на тринадцать, не то на девятнадцать или шестнадцать. И неважно в каком порядке, а так (в остальном, взрослый человек), да, а эти темы…  Не успела размечтаться о пейзажах и нафантазировать их в картинах: водитель обернулся, скучающе оповестив, что приехали. Сонное марево закончилось, утро убегало, стремительно, подбирая полы своих длинных теней. Здание Инквизиции стояло, немного давя и пугая, но не того, кто пусть не совсем непосредственно, в ней работает.  Кабинет и сам Гюлер взирал достаточно строго: всё прочее, окромя работы, вылетело. Пошла рутина. Общие обсуждения. Споры. Вопросы, оставалось только протоколировать да записывать на диктофон (за всем и за всеми уследить невозможно), однако месье «упёртый» заметил это.  — Лефевр! — под взглядом других дознавателей поправился. — Мадмуазель Лефевр, я не давал разрешения на запись, у вас для этого компьютер и руки… — Гюлер даже скалился лениво или его губы сводило судорогой от злобы?  Анна понимала, что отключи сейчас, то моментально завалит отчётность: это было её личным решением, а многие другие капелланы, дознаватели и даже Вейсс с Баретти, когда Уэйна вызывали к Приору, не возражали (то тоже был какой-то отчёт, где говорилось столько информации, какую потом месяца четыре расшифровывать).  — Да, месье Гюлер, — отвечала ровно, без эмоций и по протоколу, догадываясь почему: считала ночью; к рабочему уважению и нейтралитету примешивалась и ревность; непринятие такого поведения да образы, всплывавшие перед глазами, — а оно требуется? Другие не требовали, советники не требовали, вы можете запросить, где я работала раньше, а клятву Церкви я не давала, не тот фронт и уровень работы; Приор с месье Баретти не требовал…  Ганс сощурился. «Не сказануть бы ничего неприемлемого, ага, ты хочешь сказать, чёрт пюпитр! — думалось ей про себя, пока искала Нарсиса глазами. — Что ты что-то видишь? С такого-то расстояния, месье крот-раздолбай! Мне бы найти специальную пси-визуальную карту памяти, созданную для людей с неясной генетикой, могла бы тебя пожалеть, действительно, но знаете ли, товарищ дурачок, надоели!»  Очнулась от своих мыслей, найдя и поймав родные серо-голубые глаза; в кабинете, оказывается, горячо спорил Жоньсер, подавший голос протеста из-за угла, никто туда внимания не обращал; и поддержавший его Ришар и ещё кто-то. «Не гений» остался в меньшинстве, напоследок выплюнув, что все свободны.   — Не за что, — улыбнулся (именно улыбнулся, буквально на мгновение) Марк, — но осторожнее, может…  Посмотрела по сторонам, прикинула и сказала, что ищет и для чего; напомнила о своём генетическом статусе.   — Лефевр!  Жонсьер испугался, понизив голос, отвёл в сторонку и позвал Нарсиса: они бочком, уворачиваясь от камер, прошли в одно из неиспользуемых помещений. Под потолками километры паутины, пыли, высушенные оболочки насекомых и сухие трупики животных. Анна сжалась в ужасе, зажмуривая глаза и закрывая голову. По полу что-то ползало, скакало и шевелилось: жужжала где-то огромная полуживая мясная муха.   — Додумался её сюда притащить!  — Зато он сюда не сунется, — ответил Марк, ему самому мерзостно находиться, напугает ещё жену, если притащит эту гадость на себе домой.  Прочистили стулья. Сели. В старом не то шкафу, не то комоде валялась нужная карта: её выкинули за ненадобностью, так как подобные пси давно считались утраченными и редкими. Заработал древний проектор: чип приклеен к шее, лбу, макушке (опущена конструкция в виде паучка в волосы), отдельные беспроводные на руках. Пошёл процесс съёма данных и последующей, моментальной, зашифровке; ни имени визуал-псионика, ни подписи, ни биометрических или любых других подобных данных, протокол строжайшей секретности запрещал регистрацию; в целях (прежде всего) сохранения им жизни, как и телепатам, а так же того, что люди расслаблялись и не думали о подобных способностях.   —...я псионик или?  Этот вопрос волновал с мальства, и не потому, что считала их не такими: плохими, ей хотелось обрести свою социальную группу, а не болтаться непонятно как. Окромя брата, неясников знала всего нескольких — и все тоже родственники пятиюродная тётя Анна, её внучатая племянница и какая-то там другая дальняя родня.  Марк усмехнулся, закончив писать отчёт, молчаливо спрашивая, что не живётся мол без статуса? Свобода. Такая себе.  Остальной день промчался мимо. Опомнились лишь целуясь снова в коридоре её квартиры. Нарсис выдохнул, отстраняясь.   — Устал?  Мужчина смущённо и неуверенно кивнул, она махнула рукой.  — Успокойся, — смех заразителен, — сама устала. Пойдём пить...о! Видишь?  Внимание привлёк пакет, очень прочный пакет. Из той же ниши, что и планшет: документация, даты, описание чего-то, карты местности, нарисованные на (сквозь плотную чуть потрескавшуюся упаковку, трудно прощупать материал) чём-то. Очевидно, что ткань. Подпись: «Парашютный шёлк».  — Год указан две тысячи одиннадцатый, — читала вслух она, — ого!  Хмыканье и неверие.  — К тому времени, дорогая, — он заговорил уверенней, надевая очки в нетолстой, но видимой роговой оправе, — уже не делали из шёлка, не натурального…во время Второй Мировой делали…  «Красивый, когда улыбается, красивый; сексуальный и в этих своих очках! Наверняка Старк надоумил или само так получилось! М-м-м, волосы подлиннее...он и так мне нравится, очень! — мысли Анны скакали от восторга. — Но...не прочь посмотреть на него, бородку ещё!»  Почувствовала взгляд на себе. Так и сказала. И кто из них устал? Точно не Нарсис, занимающийся петтингом и не она, ловящая третий оргазм от игрушек и голоса, притворно удивляющегося около самого уха. Когда-нибудь им надоест, устанут и их сексуальная жизнь успокоится. Пока…  — Пока…  Уснув на кровати, не доделав отчёты и сопя, они улыбались. Устали. Лишь ночью помылись и снова поплелись спать. К планшету. Документации не возвращались.  — Удивительно, что, провалявшись без малого сто девяносто семь лет, пусть и в специальной вакуумной упаковке, работает! — Нарсис сидел на кухне с голым торсом и мокрыми волосами, по груди стекала вода; закинул руки за голову, демонстрируя мускулы, слегка заросшие подмышки и татуировку пси; кривовато улыбался, переглядываясь и тут же пряча и улыбку, и взгляд; делал вид, что читает.  Анна потёрлась носом о его подмышки.  — ...атент на которую лежал там же вместе с дарственной на некий то ли клад, — прихватила губами и отпустила, мазнула влажным пальцем по носу, — читает он, а сам дразнит меня, не говори потом, что заездила, что волосатые; сама побрею, хочешь?  Свистел чайник, Нарсис выключил его, обращая внимание: — Твой предок, на тот момент ребёнок-подросток, пишет, что разработал и запатентовал необычное консервационное устройство и, собственно, девайс был замурован с целью проверить, — читал он строго, переход на выработанный и начальственный тон, добавляя правда, — моя женщина…в приложении, охуеть можно, Вик признаётся в том «Нисколько не сожалею, что никогда не узнаю о результатах своих трудов!» Хорошие ж у тебя предки...  

°°° 

Позвонили Марку, раз он уже в курсе о действительных способностях Анны, а не просто каком-то неясном статусе: удивился, но выслушал интересную историю, которую ж чуточку изменили; попросил переждать пару дней и не распространяться. Прошло несколько недель: Гюлер что-то чуявший, рыл и рыскал вокруг; Нарсис специально пустил пару слухов в Термитнике не то о золоте, не то о мине в огороде соседа и Анны: клада там не было, как ничего больше другого, кроме небольшого земляного погреба; подвальца и подобия бомбоубежища. Зато под грядками была здоровенная выгребная яма, говносток со всего поселения (семья зарабатывала на фильтрации и хранении нечистот), куда «не гений» ухнул, поскользнувшись на скользкой глине, под оглушительный хохот притащенных с собой бойцов из Корпуса, особенно Фарука, опёршегося на лопату и беседующего со Старками, приехавшими по просьбе хозяйки, чтобы не стибрили ничего и не сломали; Фарук в обиде не был: знал, иногда попадаются такие кадры, которых даже растение Чюдо за член ухватить не может.  Гюлер плавал и бултыхался в дерьме, от паники загребая руками как таракан-переросток под дезинфицирующей химией; загрязнялся ещё больше и потрясал руками. Чуть не провалился в мусорную кучу, со змеями, крысами и пауками: от ужаса вертикально вылетел, пробежал четыреста метров за двадцать секунд и забрался на какое-то дерево, высотой с тридцатиэтажный дом. Так и просидел там до следующего дня, трясясь и клацая зубами.   Нарсис прибыл ровно тогда, когда и хотел; получилось слишком: говнюка (в прямом смысле!) отмыли, отпоили самогонкой, взятой у бабки Валью Старк, спать уложили, предварительно выслушав пьяные слёзы и бредни, невысказанные обиды и страхи, сокровенные мысли.  — Что ж ты так, — говорил с, вусмерть накаченным, Гансом как с дитём малым, гладя по голове, — говоришь, что любишь, а сам? Гадости, вон, делаешь...то второсортными считаешь, то, — понизил голос, — к молоденьким пристаешь без разрешения и угрожаешь? А?  Гюлер то ли плакал, то ли просто сопел, свернувшись и сжавшись в объятиях как волчонок, как дикий котёнок, не знавший ли любви, ни верности, ни заботы.   «Раньше ж ты таким не был...»  — Раньше, — и имени у того раньше два: Риза и Нарсис, — я никому не нужен…  Артём, сидевший, рядом на стуле и тоже выпивающий самогонку, невесело хмыкнул; его сестра весело с кем-то переписывалась, ухмыляясь в экран: нашла какую-нибудь женщину для вирта, свиданок, а может, и секса. Удачи ей!  — А ты сам-то себе нужен?  — Верёвка и мыло каждый раз обещают мне, что понадобятся, — хохот можно было признать интересным, если бы он не отдавал такой жутью, — пока нет, время не доходит! А-ха-ха, ножи с крышами туда же, там приходит на ум её имя, — снова потянулся за стопочкой, не дали, — патроны жалко, да, и я слабак, — смех превращается в кашель, — сильный бы не стал. Когда-нибудь меня точно убьёт...одна из этих...был бы благодарен!  Нарсис, тоже нисколечко не трезвый, схватил Ганса за грудки, сразу же отпуская и пристально глядя в глаза: по пьяни нельзя использовать пси, но и не нужно, всё написано на лице. Карие глаза смотрели в душу с такой тоской, губы кривились в горькой усмешке и сам отворачивался.   — Охренел?  Артём встрял.   — Ваня, сядь!  — Заебал ты меня, Гюлер, — комната плыла перед глазами не хуже пейзажей по утрам, — знаешь как заебал. Безумно жаль, но всё же, это не оправдывает, что… — добавил тише. —...с той же Рид! Короче, иди ты нахуй: топись, вешайся, стреляйся, отрывай себе голову и вообще хоть четвертуйся, танцуя через задницу, а моя совесть чиста будет. Блядь, сука!  Сотрудники лаборатории, куда им дали направление, пребывали не то в восторге, не то в обмороке — не первый конечно, но и не рядовой, а достаточно редкий настолько сохранившийся айпад. Технологию в тот же день и признали состоявшейся, пошёл процесс получения прав и так далее. Про клад пока промолчали — риск, мало ли любителей приключений, тем более с интернатом и Термитником по соседству. Только в конец блаженный будет трубить об этом, или ловкач-барыга, которому что-нибудь да нужно. Заманить кого-то. 

°°° 

Кроме Жонсьера и Приора, о находке в стене знала ещё сестра Нарсиса — Азалия, художница. В семье её все звали Ази. Однажды утром, когда предрассветная дымка ещё не успела рассосаться, телефон Анны зазвонил.   — Азалия?  На удивление быстро нащупали точки общения: общее дело, с воодушевлением хотела испытать технологию рисования в нём, о которой до этого только читала. Анна в ответ обещала прошерстить архив интернета на предмет различных инструкций: рабочие часто вытаскивают всякий хлам да спрашивают, как, куда и что. Правда все под анонимами и в тёмной сети: иными находками могут заинтересоваться то мятежники, то инквизиция, то барыги и бандиты всякие. На таких, раньше именуемые форумами, а сейчас площналы: от слияния площадки и канала — принято писать витиевато, странно, не сообщая ни своего местоположения, ни состояния находок, ни ещё каких-то деталей и мелочей.   Развеселились, пожурили Нарсиса между собой и за глаза за то, что напился и начальника, пусть и сволочь страшную, наорал. Сегодня он не ночевал у неё — отсыпался у себя, извинившись и пообещав обязательно заскочить.   Польза от слухов, была: огород идеально перекопан, как в том анекдоте, рассказанном недавно Старками:   «Мама пишет:  — Сынок, как тебя посадили сил нет, некому помогать по хозяйству: огород не вскопанный, картошка не посажена, что делать не знаю!  Он ей:  — В огороде не копайся, накопаешь такого, что и тебя посадят и мне срок добавят.   Опять пишет сыну:  — Сынок, как пришло твое письмо, приехали полицейские, перекопали весь огород, ничего не нашли: уехали злые, матерились.  — Мама! Чем мог, тем помог, картошку сажайте сами»    До сих пор смеялась над ним и пошла ухаживать за растениями. 

°°°