Вишневый ликер.

Бессонная ночь. Вокруг темнота. Сердце стучит все отчётливее и быстрее, нагоняет темп и заставляет грудь вздыматься все чаще. В животе разрастается комок ненависти, пожирающий все, что попадется первым: воспоминания с детства заканчиваются безнадежным будущим. Черная дыра, которой удалось разрастись такого размера, что скоро от Данилы не останется ничего. Холод. Страх. Глаза слипаются, а потом через силу открываются. Картинку мажет, а перед глазами танцуют разноцветные пятна. Психодел. Жизнь шла своим чередом, а Руслан неожиданно приходил и неожиданно все разрушал. Самое страшное, что Данила не мог сказать "нет": он все время будто ждал этого приглашения. Так подсказывал не мозг, а, наверное, чувство безнаказанности и саморазрушения. Хотелось разбивать жизнь и хотелось разбивать те устои, за которые держался трезвый мозг. Сидя в "седьмом небе", Кашин уже перестает видеть границы между тем, что является настоящим, а что происходит и додумывает воображение. Руслан пальцами обхватывает микрофон и пытается выдавить из себя что-то на подобии голоса Ольги Лаки. Его глаза иногда закатываются в невольном жесте сна, но Тушенцов сопротивляется изо всех сил. Так выглядит медведь, борющийся со спячкой. Неизбежность с неизбежностью. Фиолетовые лучи освещают каштановые волосы, попадая все чаще на лицо и изящным контуром спускаясь по шее. Губы, нежные, как кожаный итальянский диван, открываются и закрываются. Комната была достаточно узкой, но длинной. Такие называли либо коридором, либо комнатой-пеналом. Кашин видел её и помнил такой столько раз, сколько, наверное, жил в Питере. Изучая каждый уголок этой музыкальной тюрьмы, он мог бы припомнить десятки случаев, когда его визиты наносили месту шрамы. Нет, не его, а их визиты. Они были внезапными. Не столько для персонала, сколько для них самих. Кто знает, когда ещё выпадет шанс проснуться с разбитой губой на улице или в незнакомой квартире. Если ломать, то по-крупному. Это было то, из чего можно черпать вдохновение бесконечно. Искусство — это то, чего Кашин достигает без инстинктов самосохранения. Без отговорок и без предупреждений. Делать надо тогда, пока ты это можешь. На экране появлялись слова, а потом медленно исчезали. Текст тут в принципе был и не нужен: песня была заезженная настолько, что отлетала от губ, как «Отче наш». А Руслану текст не нужен был тем более: он не видел нихуя. В точности как и любой человек, который будет в состоянии сильного опьянения. — Хорош ебало топить, заебал. Музыка в колонках достаточно четко передавала долю пульса. Чувство, будто било не в уши, а било изнутри. В животе Данилы четко прослеживался стук и грохот. — Сам заебал. Пой давай. Руслан усмехнулся и с интересом взглянул на цифры, сменяющиеся друг за другом. «Три...» В руке он держал «Солнце», перепавшее ему в местном баре от знакомого. Ром с вишнёвым ликёром всегда был хорошим сочетанием. На самом деле Руслан просто любил вишневый ликер, так что его можно было смешать хоть с мочой, он все равно бы выпил. Даня же терпеть его не мог. «Два...» Стеклянный стакан с грохотом полетел на пол и разбился. От такого Кашин слегка припрыгнул, округлив глаза. Руки вцепились в диван, а сердце быстро застучало. До ужаса знакомый звон. «Один...» Голос Руслана, чистый и свежий, донёсся из колонок. Данила с опаской рассматривал разбитое стекло и вытекающую красную жидкость. Она впитывалась в ковер и приобретала темный оттенок. И ожидая оправданий от Тушенцова, в ответ Кашин получил только: — «Он идёт веселиться и крутить народ». Песни шли. Данила подключался и сидел на бэках, подпевая всему, что скажет Тущенцов. Смех приходил резко и без оснований. Все вокруг летело, а потом резко останавливалось. Неожиданной стала жгучая боль на запястьях. Тепло сменилось Питерским холодом. Работник всеми силами пытался протолкнуть Руслана через проем двери, заливая что-то про наркотики и хулиганство. Тушенцов буйно все отрицал, пытаясь локтем пропихнуть широкоплечую верзилу. Девушка, что-то из разряда хостес, обеспокоено глядела и пыталась что-то предпринять, нервно бормоча какую-то глупость. Она была мышкой, загнанной в угол непонятной ситуацией. Своего коллегу ей переубедить не удалось, а услышав рев в свою сторону, даже зажалась где-то в углу. — Мужчина, успокойтесь, пожалуйста! Данилу бесцеремонно протолкнула рука того вышибалы. Кашин вовремя прилипнул к стене, прежде чем успел проехаться по ступеням. Лестница была похожа на ту, что рисуют дети на стекле, пытаясь призвать пиковую даму. Такая же кривая. — Суки, я вам такой пиар устрою! — Руслан оскалился, хищным взглядом сверля работника. Девушка схватила парня за плечо, стараясь успокоить. Лёгкими движениями она оттягивала его обратно в обитель. — Ты сначала ущерб весь возмести! Герой хуев! Пара скрылась за дверьми ещё раньше, чем Руслан успел придумать хороший подъеб. Он бы его и не придумал: Данила бы остановил раньше, пока Тушенцов не втоптал их авторитет ещё ниже в землю. Если у Кашина мозг работал ещё хоть немного, то Руслана распирало невероятно. Наверное, это был ещё один фактор, за который Даня любил эти гулянки. — Ебать ты конченый, — Кашин расплылся в улыбке и глупо засмеялся, спускаясь по ступеням. Ноги казались ватными, воздушными, а опускаясь становились тяжёлыми и неуклюжими. Было бы легче прыгнуть и въебаться в асфальт, чем продолжать так идти. Стертая кожа на конечностях — старая история. Практика за долгие годы в суровых дворах Казани. — Это этот виноват, — Тущенцов попытался подобрать точное определение, — хуй с горы, блять. Кто это? Наши где? Данила пожал плечами, шмыгая носом. Руки залезли в карманы толстовки и нервно шарили там, пытаясь согреться. В Питере становилось заметно холоднее. И, глупо осматриваясь по сторонам, оба ждали какого-то чуда. Словно все должно было двигаться по определенному сценарию и, следуя этой логике, надо было просто ждать момента. На улице холоднее и холоднее. Сидя на ступеньках, Руслан заметно ерзал. Он в принципе покраснел, но на все расспросы лишь отнекивался и говорил, что ему абсолютно не холодно. Хотя, может, так и было. Алкоголь убивал всю чувствительность в живом теле. Кросовки шаркали по неровной поверхности, пытаясь избавиться от скуки. Они сидели тут достаточно долго и в достаточной тишине, чтобы кому-нибудь это успело надоесть. Первым сдался Данила. — Бля, слушай, я домой, наверное. Кашин поднялся лениво, будто не хотел, но трезвая часть ума заставляла. В голову невероятно сильно ударило. Опьянение будто выветрилось, а потом вновь вернулось с ещё большим эффектом. Глупая хлопая глазами, он резко дернулся. — Давай ко мне, — Руслан поднялся быстро, а на вопросительный взгляд мгновенно ответил. — До меня быстрее. Усаживаясь на разодраном сиденье, Руслан что-то листал в телефоне и обсуждал: показывал новости, жаловался на фриков и листал мемы. Данила пытался отвечать на все, но выходило только посмеяться с последнего. Все предложения, сказанные Тушенцовым, не имели никакого смысла. Точно такого же смысла не имели и ответы Данилы. Водитель, мужик лет сорока и далеко не славянской внешности, не понимал ни слова. Именно из-за этого оставался таким сосредоточенным до конца поездки. Фонари сменялись другими фонарями. Здания уплывали и их заменяли новые. И хоть сейчас это и не имело никакого значения, но Кашин это любил. Гораздо больше душных квартир, подвалов и серых подъездов, сужающихся в один круг. Мусора, валяющегося на тротуарах и снега смешанного с грязью. Надписи в подъездах и кровь на стенах. Бутылки из под алкоголя, валяющиеся на ступенях. Окурки, брошенные на балкон и дым, поднимающийся в небо. Расплатившись с таксистом, по морозу оставалось пройти всего ничего. Мужик уехал сразу, как только захлопнулась дверь авто. Выискивая ключи, Руслан нашел ещё кучу мусора: билетики, чеки, рекламки и прочую мелочь. Все это следовало бы выкинуть, но выкидывать не хотелось. У всего этого мусора было что-то притягивающее. То, что заставляло его хранить. В лифте приглушённый свет. Стоя по разные углы, во взгляде читается пустота. Разум затуманен настолько, что силуэт Руслана становится незнакомым и даже чужим, теряясь за тысячью точно таких же. Когда-то все это закончится. — О чем думаешь? Данила поворачивает голову, тяжело вдыхая. Всегда под алкоголем становилось легче, а сегодня только тяжелее. Мысли становятся гуще, а страхи — ещё больше. Говорить Руслану об этом бесполезно. Да и ужасно не хотелось. — Да так, ни о чем. Руки Тушенцова забродили по карманам куртки. Он нервно прикусывал губу и шуршал. Нога стукала в такт. Так выглядит ученик на экзаменах, который не понимает что вообще тут забыл. — Я не слепой. Взгляд становится серьёзней. Сердце тяжело отделяет один удар от другого. — Тебе не похуй? Двери лифта открываются. Именно в тот момент, когда Руслану это было нужно. Наконец-то можно спокойно вдохнуть свежего воздуха, без попыток Кашина свести этот вечер в сраное никуда. Если раньше Данила готов был с Русланом хоть весь Питер спалить, то сегодня он был мрачнее, чем в трезвом виде. Тревога. Тущенцов уже не знает что делать. Ключами он пытается попасть в скважину, но выходит херово. По правде сказать, то вообще не выходит. Не вышло бы и дальше, если в шею не ударило чужое дыхание. Теплое, родное, доводящие до мурашек. Холодные пальцы находят силы наконец-то ставить ключи и провернуть их целых два раза, получив долгожданный щелчок. Темная квартира похожа на пещеру, секрет которой открывается только после того, как включается свет. Моментально скинув кроссовки и, уходя в глубь комнаты, Тушенцов все же выговаривает то, что так хотел сказать в лифте: — Для меня это очень важно. На пороге уже лежит невыброшенный мусор, половина которого составляет бутылки от спиртного и окурки. Кашин провожает это огорченным взглядом, направляясь в глубь квартиры. Без куртки становится не хуже, чем на улице. Сидя на полу, Руслан проделывал манипуляции с обогревателем, жалуясь на отопление. Будет разбираться, но точно не сегодня. Можно было поехать к Дане, но уходить не хотелось. Советская квартира уже пропахла спиртом, от чего одно нахождение в ней не позволяло уйти. Кашин будто знал это место, но не понимал почему. — Теперь, — Руслан осматривает этот сбор металлолома со всех сторон, — должно быть теплее. Тущенцов усаживается на кровать и устремляет свой взгляд в открытое окно. По-хорошему, его стоило бы закрыть, потому что от обогревателя в таком случае не будет никакого толку. И Данила быстро пришел к выводу, что эта работа остаётся на нем: Руслан оставался неподвижным слишком много времени. Окно закрывается, а скрип от ручки резко проезжается по ушам. Бессонная ночь. Вокруг темнота. Сердце стучит все отчётливее и быстрее, нагоняет темп и заставляет грудь вздыматься все чаще. В животе разрастается комок ненависти, пожирающий все, что попадется первым: воспоминания с детства заканчиваются безнадежным будущим. Черная дыра, которой удалось разрастись такого размера, что скоро от Данилы не останется ничего. Холод. Страх. Глаза слипаются, а потом через силу открываются. Картинку мажет, а перед глазами танцуют разноцветные пятна. Психодел. Переворачиваясь, Даня делает то, что ещё пару минут назад посчитал бы ужасной идеей. Но сейчас мозг подаёт только тихие сигналы о том, что надо уже что-то с этим делать. Пора закончить всю эту мозгоебку Руслана. Он давно все знает. Или думает, что знает. Тущенцов смотрит или с ненавистью, или с самой настоящей нежностью. Карие глаза больше не пытаются убегать: в этом нету никакого смысла. В этом никогда не было никакого смысла. Просто сейчас, именно в эту ночь, все границы исчерпали себя. Больше не было абсолютно ничего. Руслан всем телом прижимается, вжимая в самые крепкие объятия за все время их знакомства. Теперь запах Данилы становится ещё отчётливее и ещё сильнее. Ноги в безмолвном жесте касаются друг друга и быстро отстраняются. Голова оказывается на плече и укладывается там. Сердце взрывается в волнении и оставляет Руслана с радостью, опечаленная чем-то ещё. Это не, что должно было быть. Это не то, к чему он хочет прийти. Тело дрожит от переизбытка эмоций, вбивая пульсацию даже в кончики пальцев. Мелодия до боли проста: ритм собственного сердца заполняет тишину. Данила тоже это слышал. Даже сильнее, чем свое. Дыхание учащалось, а внутри сердца отчётливее образовывалась дыра. Даже чуть ниже, чем в сердце. От того, насколько все это выглядело глупо и по-детски, хотелось разорвать себе лицо: лишь бы Кашин не увидел этого позора. То, как тело реагировало на обычные прикосновения было до ужаса незнакомо. Ни с какой девушкой тело не становилась настолько чувствительным, что только одно касание могло вызвать безнадёжный всхлип. Такие ощущения были от экстази, которые они иногда принимали вместе. И сколько бы мозг не просил больше, Тущенцов не мог себе этого позволить. Алкоголь не до конца отобрал все чувства. Смущение все ещё было сильнее, чем желание впиться и изучать чужое тело без каких-либо задних мыслей. Тело вызывает в беспомощности. Ещё немного, Тущенцов начал бы трястись и распадаться прямо в руках. Он непроизвольно закусывал губу, чтобы лишний раз не привлечь внимание тяжёлой отдышкой и хрипом. А Кашину было попросту нечего терять. Он не видел завтра и не видел даже сегодня. Разум разрывался только на то, что происходит сейчас и как тело Руслана медленно растворялось. Данила даже не пытался понять Тушенцова, сейчас на это попросту не было времени. Кашин хорошо знал правила этой игры: разрушай то, что можешь разрушать. Ломать можно было даже сейчас, когда Руслан этого не хотел. было попросту нечего терять. Он не видел завтра и не видел даже сегодня. Разум разрывался только на то, что происходит сейчас и как тело Руслана медленно растворялось. Данила даже не пытался понять Тушенцова, сейчас на это попросту не было времени. Кашин хорошо знал правила этой игры: разрушай то, что можешь разрушать. Ломать можно было даже сейчас, когда Руслан этого не хотел. Кончики пальцев касаются штанов, ощупывая и изучая все складки. Губу Руслана хватает очередной порыв жжения. Ещё немного и скоро он прокустит ее насквозь, лишь бы не позволять слабости взять вверх. Кончики ушей становятся розовее, глаза закрываются. Внутри все разрывает. Становится теплее. Это не обогреватель, он знает точно. В штанах тесно, а дыхание сбивается в глупых хрипах. Рука Дани двигается свободно и с особенной лаской, надавливая или зацикливаясь на чем-то. — Ебаные прелюдии... Руслан уже задыхается, пальцами ног стараясь снять возрастающее ещё сильнее возбуждение. Если это продолжится так и дальше, то Тушенцов словит оргазм даже не дойдя до кульминации. — Это ты ко мне прижался со стояком и дрожащими ногами. В таком случае будь добр не жаловаться. Данила через тонкую ткань штанов уже определяет что есть что. Необязательно даже смотреть, чтобы это понять. Рука через ткань ощупывает и оглаживает ствол. Форма отчётливо впивается в руку, пульсируя. Кашин знает тот пик, на котором сейчас находится Тушенцов. Он тоже это чувствует. — Какой же ты всё-таки пидор. Руслан беспомощно подвывает. Жарко становится настолько, что прикосновения ощущаются жгуче. Сбивчивое дыхание сменяется стонами. В животе колотит, в паху — тоже. Данила был прав. Тущенцов никогда не думал, что опустится до такого. Или что Данила опустится до такого. Руки дрожали. Всё-таки колотило ещё и от чувства того, что все это зря. Не такого будущего он хочет, если Даня все же захочет сжечь все мосты. А он захочет. Остановиться можно, но срывая ещё один стон с губ, Руслан все же берет себя в руки. Нету ничего важнее чем то, что происходит сейчас. Сейчас или никогда. Горячий ствол освобождается от мешающей ткани. Головка скользящая и нежная растворяется в прикосновениях. Рука проводит от начала и до самого основания, распределяя накопившуюся смазку. Пульсация отдается в ладонь Кашина. Хотелось сжать и впиться, только бы сбавить собственный пыл от чужих стонов прямо над ухом. Если Раньше Тущенцов казался таким независимым, то сейчас не мог прожить и секунду без этих стимуляций. — Я тебя ненавижу. Рука нагоняет темп, совершая движения то взад, то вперёд. — Я знаю. Последний и финальный стон победно врезается в перемешку с теплым дыханием в ухо. Теплая смесь попадает куда-то на кровать, а может и не только. Данила не знал, да и сейчас это было неважно. Он просто чувствовал, что все закончилось. Обессилие навалилось мгновенно. Руслан размяк в объятиях и свободно перевалился на свою часть кровати, уже без особого стыда смотря в потолок. Кашин повернул голову, восхищаясь этим невозмутимым лицом. Оно не было радостным, не было грустным. Не было абсолютно не каким. Карие глаза были будто стеклянные. А когда Руслан повернулся в ответ, то Даня увидел, что стеклянные глаза оказались полными отчаяния. Он не мог поверить, что все это закончится именно так. Данила, приходивший и черпавший из него вдохновение, наконец-то может вздохнуть спокойно. — Это последний раз, когда я тебя вижу? Кивок. На улице светлее. Или кажется, что светлее. Это означает только то, что пора уже уходить. Оставаться в этой квартире было просто невыносимо. Руслан, впавший в приступ отчаяния, перевернулся и уткнулся носом в подушку. На столе лежит полипропиленовый пакетик с порошком, а рядом — запас оставшихся денег. Да, Данила был прав. Это точно была последняя их встреча. Запястья все ещё очень жгло после караоке. На губах стоял привкус вишнёвого ликера. В кармане куртки как всегда было полно мусора, который Данила никак не мог выбросить. Действие психоделика выветрилось. Оборачиваясь в последний раз к пустой кровати, Кашин покинул квартиру, забирая пакет с мусором.