Увидимся в Боро

      Одежда все еще была мокрой, из-за чего я получил нагоняй от бабушки. Она заметила синяк, пришлось сказать нечто глупое, хотел избежать разговоров о том, что я получил это от Тэхена. Поговорил с Хиен, сказал, что уезжал для того, чтобы помириться с Тэхеном, и теперь все снова как прежде.              — Ты извинился? — спросила она, хотя я был единственным здесь с опухшим глазом.              — Конечно, — все же ответил я, и тогда хмурый взгляд Хиен сменился на снисходительный.              О причине драки Хиен так и не спросила, наверное, в голове она прокручивала лишь те моменты, в которых я получал удар заслуженно. Ее нельзя было переубедить в том, что Тэхен не был идеальным человеком и принцем, о котором просто не могут не мечтать юные леди.              А я ощущал некоторое превосходство, ведь видел я больше сестры.                     После того момента Тэхен начал выглядеть в моих глазах иначе, я все еще его недолюбливал, вспоминал страшного отца, вспоминал расстрелянных овец, понимал, что наша семья будет против их союза. А потом видел сверкающие глаза сестры, направленные только на Кима, видел Тэхена, губы которого изредка трогала легкая улыбка, и становилось как-то стыдно за то, что я стою преградой, стыдно за все семейные скандалы, которые уже пропитались маслом и оставалось лишь поднести маленькую спичку. У них было совсем мало времени, кажется, это понимал лишь я один.              Тэхен приезжал к нам еще пару раз, мы с сестрой благополучно покидали дом на некоторое время. Она старалась меня куда-нибудь отправить, все хотела побыть с Тэхеном наедине, однако я не мог оставить ее просто так, да и к тому же мне было чертовски скучно, когда дед не нагружал работой по горло.              Хиен была связующим звеном между нами двумя, пока она была рядом, мне было комфортно, когда оставались без нее (и такое бывало, хотя крайне редко), мне становилось неловко, как будто осталась еще недосказанность, скребущая грудную клетку, словно кошка. Сие обоюдное молчание мы не преодолеем, потому что это не так уж и важно. Во всяком случае Тэхену, похоже, и не нужны были лишние разговоры. Я мог сказать с точностью, что он стал меньше сторониться меня, а наоборот — ходил за мной, когда я хлопотал по хозяйству, и спрашивал кое-какие вещи. Пусть я и из города, но мысли мои более приземленные, а он хоть и из этих мест, но кажется до боли здесь чужим. Я почти перестал чувствовать себя недостойным общения с ним, это был успех.              Волей-неволей, находясь рядом, мы много общались, и я выяснил, что брат старшего Кима больше любит проводить время с племянником, чем в их общем доме. Раньше у Тэхена был пес, но он умер от старости. Он когда-то общался с мальчиком из соседнего дома, но тот переехал в Мексику. Тот отправил всего одно письмо Киму, получил ответ и больше не писал.              Больше Тэхен ничего и не говорил о себе. Ему попросту было нечего сказать. Он практически никуда не выбирался из Боро, почти ни с кем не общался. А, может, не доверял мне больше посредственной информации о себе.              — А правда, что люди в Лондоне могут сорок лет прожить в одном и том же доме, но так и не узнать за всю жизнь имя соседа? — спросил он меня однажды, пока мы наблюдали за тем, как паслись коровы. — Я бывал там, но в последние несколько лет не выбирался отсюда.              Его вопрос заставил меня задуматься.              — Где ты берешь такое? — задал я встречный вопрос, выбирая, какую травинку пожевать.              Мы сидели вдвоем на возвышенности, наблюдали, как корова отбилась от целой группы, чтобы попить воды в небольшой луже с относительно прозрачной водой, оставшейся после недавнего дождя.              — Говорят, Лондон — скученный город, — он обнял колени руками, сразу же уменьшаясь.              — Ну там побольше людей будет, чем здесь — это верно. Знаешь, там улицы набиты людьми, дома стоят вереницами и в каждом минимум две семьи. Зато есть куда сходить, там так много мест, можно посмотреть на биг-бэн, на разводные мосты, ты никогда не видел Темзу? — Тэхен качнул головой. — Если будешь там, то сходи посмотреть на Тауэрский мост. Он находится рядом с Тауэром, поэтому так называется. На самом деле сложно сразу назвать все места, которые стоит посетить, у меня в голове сейчас пусто, веришь?              — Верю, — ответил Тэхен, все это время он внимательно слушал меня, подперев голову рукой. Его взгляд впервые был таким живым и содержал в себе блеск, он совсем слегка улыбался, и я наконец-то смог понять, что он чувствует себя не обремененным тревогой, не уставшим, а счастливым, пусть это и было громко сказано.              Через некоторое время пришла Хиен, сказала, что принесла с собой испеченное печенье, мы разделили его и съели. Солнце пропадало с небосвода, окрашивая небо в приятные глазу оттенки. Нужно было уже возвращаться, за Тэхеном как раз приехали, и я подумал, что никогда не видел Кима в седле, он ни разу не приезжал сюда самостоятельно, я не особо обращал внимания на это раньше и никогда не задумывался, почему так.              Одним летним днем мы втроем гуляли как обычно, проходя мимо загона с пасущимися овцами, остановились, присаживаясь на травку. Я оглянулся по сторонам: ни одной человеческой души. Здесь были мы, несколько овец и птичий домик, как мы называли с сестрой, потому что назвать эту маленькую хибару с несколькими курицами и гусынями “птицефермой” язык не поворачивался. Хиен как раз наблюдала за этим домиком, пока не вскочила на ноги. Весь участок был усеян темными кочками, покрытыми перьями.              — Чонгук, — жалостливо проговорила сестра, уже подбирая юбки, чтобы подбежать к домику. Я тут же вскочил с места и побежал за обеспокоенной Хиен. За нами шел Тэхен.              Вокруг домика лежали трупы куриц с обгрызанными глотками, некоторые все еще дышали, некоторые умерли, стоял чудовищный смрад, эту картину было ни с чем не сравнить, я никогда не сталкивался с чем-то подобным. Дверь была открыта, вероятнее всего пробралась бродячая собака, либо лисица в незакрытую дверь.              — Чонгук, — воскликнула Хиен, падая мне на плечо и заливаясь горькими слезами.              — Надо сказать деду, — хриплым мертвенным тоном проговорил я, чуть приобнимая сестру за трясущиеся плечи.              Подошел Тэхен, он оглядел каждую лежащую курицу, иногда приподнимая за голову, чтобы оценить степень настоящей потери. Он вздыхал каждый раз с сожалением, когда подходил к каждой новой курице. Я наблюдал за ним так, словно он мог оживить каждую: боялся потревожить, боялся отвлечь.              Он поднялся по ступенькам к передвижному домику, находился там пару минут, за которые Хиен успела отпустить меня и немного успокоиться.              — Зови деда, — голос мой не дрогнул, не выдавал мою внутреннюю панику. Хиен, послушавшись, побежала искать деда.              — Ну? — спросил я у Тэхена, выходящего из домика.              — Пара яиц остались на местах, но почти все — побитые, — заключил он.              Должно быть, самое ужасное для фермера — это потерять плоды своего труда и остаться у разбитого корыта, когда все, чем он живет оказывается потерянным. Весь труд насмарку. Теперь вряд ли получится прокормить себя, что уж говорить о продажах.              От ужаса я словно оцепенел, не понимая, как это произошло и что теперь делать, Тэхен разделял эту минуту молчания со мной, ничего не говоря.              Дед с бабушкой прибежали через несколько минут вместе с Хиен.              Дед враждебно поглядел поглядел на Кима, совершенно не одобряя его присутствие здесь. Но внимание мгновенно переключилось на куриные трупы. Он с бабушкой проделали все то, что сделал Тэхен: обошли каждую курицу, заглянули в домик.              Дед был серьезен как никогда, в последний раз я видел его таким, когда у одной овцы обнаружился копытный гной, в тот момент он словно потерял связь с реальностью, изолировал овцу и долго возился с ней, очищая копыто. Однако в тот момент он знал, что следует делать, сейчас же он стоял в полном неведении.              Бабушка побледнела, ее руки подрагивали от нервов, она выглядела совершенно потерянной, готовой вот-вот залиться горькими слезами.              — Ну и где нам найти несушек? — дед спрятал лицо в ладонях.              Тэхен подошел к нему ближе, не раздумывая, произнес:              — Я мог бы поделиться, — со всей серьезностью в голосе.              Дед поднял голову с нечитаемым взглядом. Он глядел на Кима с недоверием, будто вовсе сомневаясь в том, что все правильно расслышал.              — Хочешь отдать нам своих несушек? — спросил дед, хмурясь. Принимать помощь от сына врага не казалось хорошей идеей.              — Я смог бы поделиться с вами, это не нанесет вред моей ферме.              — И за сколько? — прищурился дед, не собираясь доверять Тэхену.              — Просто так, — Тэхен пожал плечами. Он выглядит серьезно и искренне, предлагая свою помощь.              От нервозности я жевал губу, дед вполне может отказаться от помощи в силу своих предрассудков, если они и договорятся, дед устроит нам с сестрой настоящую взбучку за то, что мы общаемся с Кимом.              Бабушка положила руку на плечо деду, молча прося не рубить сплеча.              — Он не желает нам зла, — донеслось до моего уха.              Дед молча слушал Хиен.              — Вдруг он позже припомнит нам это и загонит в долги?              — О чем вы говорите, разве можно так поступить? — Тэхен медленно подходил к деду. — Я делаю это из исключительно из добрых побуждений. Мне не нужны никакие деньги, о долгах и речи быть не может. Я понимаю вашу недоверчивость по отношению к моей семье, но я не унаследовал поганый характер своего отца и у меня нет на уме ничего плохого, — Тэхен говорил убедительно.              Но дед раздумывал: вот так просто довериться сыну твоего врага — дело не из легких, оно требовало немного времени, чтобы подумать.              — Подумай хорошенько, без несушек не будет яиц, мы останемся в бедственном положении… — промолвила бабушка.              — Молчи, женщина, — отозвался резко дед, потирая виски, разглядывая у своих ног, прилипшие в к земле перья. — А ты что думаешь? — спросил он меня.              — Думаю, нам стоило бы довериться Тэхену, — я коротко посмотрел на него, сталкиваясь со слегка удивленным взглядом. — У нас не так много выборов, несушки стоят слишком дорого для того, чтобы отказаться от бесплатной помощи.              Решение было не из легких, все зависело только от последнего слова деда, неважно, что у нас троих мнение было противопоставлено мнению одного деда.              По итогу он сдался, попросив меня забрать парочку несушек, которые мог пожаловать нам Ким.              — Конечно, — ответил я.              Это, пожалуй, начало чего-то нового в истории. Между Кимами и Чонами больше не будет такой войны, которая длилась на протяжении всего этого времени, это не значит, что прошлое полностью можно искоренить и забыть навсегда, оно вряд ли куда-нибудь денется, иногда будет напоминать о себе, но кое-что определенно точно изменится.              В повозке был только я, несколько куриц, которых я забрал у Тэхена вечером, когда курицы еще сонные и им все равно, куда их везут и где им сидеть.              Птицеферма у Кимов достаточно большая, отдав нам всего пять курочек, они никак не навредили себе, этакая нехватка будет заметна при пересчете, но оставшихся сорока им точно хватит.              Сделал это Тэхен из-за сестры или из сочувствия — неважно, но мы были благодарны ему, какая разница, из каких соображений было это сделано, пусть даже из корыстных. Дед потом много причитал о том, что мы могли справиться и без помощи Кимов и о том, что принятие помощи равнялось унижению перед их семьей, ведь это все равно что проявление слабости.              По крайней мере теперь бабушка относилась к Тэхену более-менее лучше, чем прежде. Дед все еще относился к Кимам с предубеждением и даже обронил фразу, противоречащую здравому смыслу, но почему-то осевшей на подкорке мозга:              — Кто открыл курятник?              И, хотя несчастный домик мог открыть кто угодно, подозреваемых все же было очень мало. Я отгонял мысли, противными мухами жужжащими у меня в голове, но все равно никак не мог избавиться от них до конца. Тэхен ведь все время был с нами, он не мог так поступить. Да и никакой выгоды он не преследует, ведь сказал, что мы ему ничего не должны.              — Может быть, теперь что-нибудь изменится? — спросила меня Хиен, надувшись. Ее легкая рука перебирала карты в колоде, чтобы погадать на ночь.              Я задумчиво наблюдал за ней. Почему-то мне представилось, словно никакой войны между семьями нет, будто никто больше не относится к Тэхену с предубеждением, ведь он, отбросив предрассудки, не заслуживает ненависти.              — Было бы хорошо, наверное, но не думаю, что дед однажды изменит свое мнение, — устало ответил я. Дед был гордым и упрямым человеком, который идет на уступки со скрипом в сердце. Пока семья Ким не принесет извинения за все причиненные неудобства, он вряд ли перестанет относиться к ним с пренебрежением.                     Последней каплей переполнившую чашу симпатии стало то, что Хиен тоже решила начать играть на музыкальном инструменте со словами о том, что Тэхену нравятся девушки умные, образованные, умеющие играть на музыкальном инструменте. Сказал ей это сам Тэхен, или она сама додумалась — я не знал, но решил не вмешиваться. По себе знаю, что девушки часто стараются произвести на мужчину впечатление таким образом, а потом разочаровываются в самом мужчине, когда что-то не получается.              — Хиен и пианино? Она же не любит играть на музыкальных инструментах и всегда отказывалась, когда ей предлагали помощь в освоении, — небрежно обронил я.              — А что ты думаешь, любовь к музыке в нашей семье только по мужской линии передается? — бабушка фыркнула, покачала головой и принялась за дойку, напевая что-то себе под нос, игнорируя меня. Бабушка казалась счастливой из-за того, что ее пианино больше не будет пылиться, поскольку ее саму уже подводило зрение, а преемников в этой глуши не было. По крайней мере, у Хиен проснулось желание играть — это не могло не радовать бабушку, которая просто обожала сестру и всегда старалась проводить с ней как можно больше времени вместе, а обучение игре на пианино должно было помочь им общаться еще чаще и больше.              Я понял, что это последняя капля по тому, как серьезно была настроена Хиен. Поймите меня правильно, я совершенно не против нового увлечения сестры, разве мы не пытались ее обучить играть на скрипке или фортепиано? Конечно, пытались, только каждый раз Хиен бросала, как только весь запал пропадал. А пропадал он слишком часто, даже чаще, чем возникал. Я понял, что ситуация приняла иной оборот тогда, когда Хиен начала проводить за пианино по несколько часов. И пускай никакого прогресса за такой короткий промежуток времени быть не могло, но, всяком случае, она старалась, хотя бы уже за это бабушка ее хвалила. Дед совсем перестал находиться дома. Ну не музыкант он совсем, не ценитель высокого искусства, он любил гармошку и после того, как мы убрали просохшее сено на чердак, он сыграл один раз песнь косарей и больше ее не трогал, наверное, потому, что больше ничего не умел играть.       Так вот, денек был жарким, а заняться пока было нечем, Хиен занималась с бабушкой, я взял Уголька и поехал по изученному маршруту. Дом Кима рос на моем пути по мере моего движения к нему. Пахло вереском и тимьяном, на улице находиться стало одно удовольствие. Я знал, что Тэхен был дома, ведь ему было совершенно негде быть еще. Вопрос лишь в том, были ли у него гости и сильно ли он был занят.              Все сомнения развеял дворецкий, когда на мои вопросы он дал более чем удовлетворительные ответы. Не было никакого мистера Кима, Тэхен был занят незначительными делами. Меня впустили, довели до комнаты, где находился Тэхен. О моем прибытии не извещали, дворецкий стоял поодаль, проверяя маленький столик на наличие пыли, но он словно бы следил за мной, будто уйдет только тогда, когда я зайду в комнату. Мужчина был готов возить пальцем по столику до тех пор, пока я не скроюсь из вида. Я оглянулся, может, он ждал чего-то другого. Взгляд мой привлекла белая ручка у деревянной двери, находящаяся справа от входа в комнату, которая мне была нужна.              — Сэр, вы собираетесь заходить? — прервал мои раздумья дворецкий. Он эту дверь охранял?              — Да, конечно, — я решил не задерживать человека и спокойно вошел.              Тэхен сидел в центре большой комнаты, обставленной всем тем, что любят богатые люди: что-то вроде канделябров, роскошные цветы из сада, приятные светло-голубые обои и все такое белое, что возникает чувство, будто ты ослеп, посмотрев на солнце. Он сидел за шахматами и играл сам с собой. Я видел в этом отчаянное одиночество, ты вынужден играть самостоятельно в шахматы, словно ты один человек на планете, хотя находился в окружении огромного количества людей. Так вот чем он занимается всякий раз, когда остается один. Не с нами.              — Что ты здесь делаешь? — спросил он, не отрываясь от своей увлекательной игры.              Я не ответил, подошел к нему и сел напротив. В игре всегда должно быть двое участников, ведь она тогда перестает иметь смысл. А весь смысл ведь в том, чтобы выиграть у другого. Однако я не знал правил конкретно этой игры, честно сказать, мне было все равно.              — Шах и мат, — схватил я первую попавшуюся фигуру и поставил куда-то на сторону Тэхена.              Он вперился в меня таким взглядом, словно я совершил такую глупость, за которую даже осуждать нет смысла.              — Фигуру, которую ты просто так схватил, называют пешкой, пешки не ходят через всю доску, — начал объяснять он со всей серьезностью, будто объясняет маленькому ребенку, причем с целью донести информацию так, чтобы он понял. В последний раз меня пытался научить шахматам дядя пару лет назад, и, скажу по секрету, у него ничего не вышло. Это как Хиен и занятия с музыкальными инструментами.              — Ну и ладно, — пожал плечами я. — Люди вечно придумывают правила, которые нельзя нарушать, и изучают их в итоге всю свою жизнь.              Едва ли я говорил лишь про игру. Рука Тэхена с пешкой замерла: на мгновение он задумался.              — Давно ты учишься себя выигрывать в шахматы? — вновь проговорил я, откровенно веселясь.              Он посмотрел на меня, прикусив губу, затем отвел взгляд.              — Не хочешь сделать кое-что поинтереснее? — я наклонился к нему, становясь прямо над доской, покрывая своей тенью фигуры так, что черные почти полностью слились с клетками.              — Что ты предлагаешь? — понизив голос, спросил он, прищурившись. Мы выглядели так, словно планировали ограбить саму королеву Викторию.              Я раздумывал всего пару секунд, за которые мое предложение приобретало разнообразные формы, как тесто в печи приобретает форму привычного нам хлеба, если не передержать.              — Прокатимся на лошадях? — невинно спросил я.              Тэхен ожидаемо поднял на меня непонимающий взгляд и нахмурился, резко разочаровавшись в моем предложении.              Я не хотел повторять предложение дважды, раздумывая о том, как бы его изменить, чтобы прозвучало более заманчиво.              — Я знаю, ты не любишь кататься на лошадях, но я видел у тебя в конюшне лошадь, мы могли бы хоть раз попробовать…              — Ты за этим приехал сюда? Знаешь, я не лучший компаньон для прогулок на лошадях, — он свел брови к переносице, рука с фигурой все еще висела в воздухе.              — Но почему нет? — попытался я снова.              — Я не садился в седло уже более пяти лет.              — Я заметил, — невесело проговорил я, — но почему?              Его слова меня заинтриговали: всякий раз, когда Тэхен делал попытку открыться и говорил что-то о себе, это явно было не просто так. Обо мне он знал уже почти все, ведь мне нечего было скрывать, по правде говоря. Я мог говорить без перебоя, однако Тэхен редко откровенничал, он говорил мало и всегда казалось, что он недоговаривает и ему есть, что скрывать, желать оставить в секрете под семью замками.              — Ты действительно хочешь узнать? — просто спросил он, готовясь делиться без утайки.              Навострив уши, я молча просил продолжать. Казалось я сейчас услышу какой-то страшный секрет от самого Кима. Может, он кого-то убил, и сейчас поделится чем-то поистине тяжелым, а рядом буду я, терпеливо слушая все то, что накопилось у него за годы одиночества. Снова я, не Хиен и никто другой.              — Раньше я участвовал в ежегодных скачках. Это был один из таких дней, не предвещавший ничего плохого, но, ко всеобщим опасениям, случилось так, что моя лошадь не смогла перепрыгнуть препятствие и упала вместе со мной. Самостоятельно подняться я уже не смог. Это объясняет, как я получил травму, из-за которой хожу с тростью. Лошадь больше нельзя было назвать скаковой, от нее избавились спустя месяц. С тех пор ноги моей больше не было на скачках, я слишком сильно боюсь повторения того кошмара, — закончил он. Тон Тэхена был вполне обыденным, но не таким, словно он не в первый раз делится этой историей, он скорее был смиренным, подобным тоном раскрывают секрет, когда тот слишком долго прокручивается в голове и становится чем-то обыденным вроде погоды, о которой никто не говорит лишний раз за ненадобностью.              — Прости, — сказал я это, кажется, вслух. Было стыдно осознавать, что я позволял себе смешки в его адрес.              Тэхен только вздохнул, не стал даже продолжать.              — Не было никогда желания вернуться вновь в строй, наездник? — осторожно начал я, рассматривая доску, от которой начинало рябить в глазах.              — Бывший. Иногда появлялось, такое ощущение, словно без любимого дела я не живу, а просто существую, сотрясая воздух, но мне каждый раз снится тот день от начала до конца, я вспоминал, почему бросил, и больше не смел думать о скачках, — он выдохнул. Тэхену явно было тяжело говорить об этом, но рассказ кому-то о переживаниях всегда помогает не задохнуться в одиночку в своих воспоминаниях.              — Не нужно бояться, что единичный случай повторится, такое бывает и иногда тяжело избежать того, что от нас может и не зависеть вовсе, — пешка вывалилась из моих рук, упала с громким звуком на другую фигуру, опрокидывая и ее тоже.              Мир всегда был для меня устроен более-менее понятно и просто. Если ты упал и смог подняться, это говорит о том, что ты не сдался. Если ты упал и перестал ходить, дабы не упасть снова, говорит лишь о том, что ты слаб. Всегда нужно цепляться за жизнь и хватать звезды с неба, хотя бы из-за того, что если ты не сделаешь это, это сделает кто-то другой. Если бы я перерезал себе горло смычком и остался при этом жив, я никогда бы не бросил скрипку, ведь иначе жизнь стала бы бессмысленной для меня.              — Нельзя сдаваться, нужно всегда следовать за тем, что любишь больше всего, — недолго подумав, произнес я.              — Разрешаешь мне?              — Научу, — я встал со своего стула и протянул ему руку, за которую он просто обязан был ухватиться, черт возьми. Если бы не я, кто бы помог ему побороть свой страх и оставить прошлое именно там, где ему и место?              Возможно, прозвучало это слишком самонадеянно, возможно, слишком резко и самоуверенно, но я ни в коем случае не хотел бы забрать свои слова назад — зачем? Может, я не думаю слишком долго о чем-то, говорю то, что первое приходит в голову, но в чем смысл слов и разговоров, если вечно стыдиться сказанного?              Тэхен посмотрел на меня с сомнением, будто я шучу, а затем произнес короткое и емкое:              — Нет.              — Но почему? — я обреченно упал на стул позади. — Думаешь, у тебя еще будет шанс?              Вопрос явно заставил его засомневаться, его глаза всегда говорили красноречивее слов.              — Ладно, — взвесив все и тяжело выдохнув, он согласился.              Утром я и представить себе не мог, что поведу Уголька на вечернюю прогулку, более того, я даже и подумать не смел о том, что разделю эту прогулку вместе с Кимом. На улице привычно пахло тимьяном, ветерок колыхал зеленые листочки, убаюкивая их на ветках лип.              Держался Тэхен в седле достаточно неплохо, я был рядом и помогал ему своими непрошенными наставлениями, будто понимал больше него. Я знал, что, если что-то случится, что-то пойдет не так, я вряд ли что-то смогу сделать. Тэхен не мог не понимать этого, не мог не подумать об этом, однако он все равно доверился — из-за того ли, что другого шанса действительно вряд ли представится — да, возможно, но не суть.              Мы шли бок о бок по тропинке, пока та не стала сужаться — тогда он пошел первым, а я внимательно следил, удостоверяясь, что переживать за состояние человека, который чего-то боится и все равно делает, не стоит. Порой первым шел я, Тэхен ничего не говорил, если бы не двойные удары о землю копыт, я бы даже не заметил, что за мной кто-то идет: передо мной бесконечные тропы бесконечного леса — все это навевало скуку и ощущение, словно я был один, и мне больше хотелось разглядывать чужую спину.              Спустя какое-то время Тэхен стал держаться достаточно спокойно, даже расслабленно, мы не соревновались, не спешили, я не вставлял ему палки в колеса, мы шли медленно. Это стихия, думал я, если бы Тэхен подольше покатался, привык бы снова ощущать прилив свободы и человеческого счастья от простой езды, он выглядел бы великолепно. Настоящий принц с его этой грациозностью и четкостью движений, как сказала бы Хиен, разумеется.              — Выйдем на перелесок? — предложил я. Тэхен кивнул и повернул чуть правее.              Мы вышли на открытую местность, было совершенно пусто, отдельно росли деревья, в центре небольшой поляны был маленький островок с небольшими деревцами. Пели птицы, я наслаждался этой мелодией, радуясь возможности слушать музыку в самых неожиданных ситуациях.              — Дойдем до того островка? — предложил я, указывая на группу деревьев в центре.              — Пошли, — коротко ответил Тэхен.              Оставив лошадей в теньке, мы сами упали возле одного большого дерева.              — Ну как первая самостоятельная поездка на лошади? — спросил я, совершенно веселясь от удавшейся затеи.              Тэхен усмехнулся, приподняв подбородок.              — Довольно неплохо, однако я не привык к езде, возможно, завтра это отзовется болью в мышцах.              Я выдал смешок.              — Небольшая плата, согласись?              Он промолчал. Я не любил, когда он уходил в свои дебри разума и много думал, прежде чем сказать что-либо. Тэхен как будто вел молчаливый диалог с собеседником в уме, хотя я находился рядом. Пауза могла затянуться и я совершенно не понимал, стоило ли сказать что-то или молчание — это то, что нам было нужно больше всего в этот момент?              — Зачем ты все это делаешь? — спросил он, развеивая паузу, как пепел по ветру.              — В каком смысле? — не понял я.              — Ты ведь ненавидишь меня, — спокойно утверждает Тэхен, как будто говорит о том, что на улице солнечно.              Я прямо так и подавился воздухом, если Тэхен видит меня насквозь, то это вовсе не весело и даже довольно пугающе. Давно ли он догадывался об этом? И как давно у меня появилось желание отрицать это?              И вновь он посмотрел на меня своими этими большими глазами цвета ореха, обрамленными довольно длинными ресницами. В его взгляде почти не читался интерес в ответе на заданный вопрос, он также пытался донести до меня: “продолжай говорить правду, оправдывайся или замолчи вообще, потому что правда и так ясна как день”.              — Я не ненавижу тебя, — попробовал я произнести слова, оседающие на языке как-то совсем непривычно, будто и не я говорил вовсе.              Он отвернулся, показав тем самым, что я явно проигрываю эту своеобразную игру, сказал что-то не то: то ли ужасающую ложь, то ли откровенную правду.              — Я знаю, я не понравился тебе еще с тех самых пор, как вы угодили ко мне случайно, — проговорил Тэхен каким-то грустным тоном, разочарованным.              Неужели это было так очевидно?              — Это было раньше, так случилось из-за того, что ты понравился моей сестре, а я не мог доверять тебе до конца.       И это была пусть частичная, пусть не цельная, но все-таки правда.              — Мне прекратить? — спросил он, имея в виду общение с Хиен.              — Не нужно, я не прощу тебя, если ты станешь игнорировать сестру или сделаешь ей больно, я найду тебя и убью, — спокойно сказал я. Тэхен не сдержал улыбку. — Пусть все остается так, как есть.              Со стороны я услышал какой-то тяжелый вздох.              — Спасибо за благословение, — как-то грустно ответил Тэхен. Он знал больше, в его голове крутилось несчетное количество вопросов, которые он решил не задавать из чувства такта или еще чего, я видел, видел в его глазах все эти вопросы, но умолчал, ответа ни на один вопрос все равно не было.              — По крайней мере, хочу, чтобы ты знал: я не ненавижу тебя, — я все же решил уточнить и вернуться к начальной нити нашего разговора, чтобы повторить это еще раз.              — Мне было важно это услышать, — он перевел взгляд на меня, на его губах играла улыбка, которая тем не менее гасла слишком быстро. С ним я начинаю чувствовать себя неловко, смотрю на некоторые свои выходки в прошлом иначе, мне даже становится стыдно за себя. Убеждать человека в том, что ты не ненавидишь его, хотя он знает иную правду — странно, на самом деле действительно странно.              Молчание неизбежно затянулось и продолжалось, пока мы наконец не приняли решение возвращаться по домам.              — Спасибо, — коротко сказал Тэхен, наверное, имея в виду то, как славно мы прокатились.              — Да не за что, — ответил я. Мы распрощались.                     Иногда мы с Хиен вставали в пять утра для того, чтобы вывести коров на пастбище, там она сказала мне, что делает первые удачные попытки сыграть нужную мелодию. Когда у бабушки есть время она занимается с Хиен, но чаще всего та просто оставляет ее одну разбираться в том, что уже было худо-бедно выучено.              — Когда ты играешь, дед обычно не заходит домой, ты уверена, что делаешь удачные попытки? — решил пошутить я.              — Мне все равно, я в любом случае играю не для деда и даже не ради признания, — она надулась. — Только для него…              Близился день рождения Хиен. Родители уже прислали письмо, уточняющее, когда нас можно будет забрать, сестра наотрез отказалась ехать на свой день рождения в город, уверяя, что она желает праздновать здесь. Она хотела пригласить Тэхена и считала, что было бы славно сыграть для гостей так, чтобы ее игра надолго запомнилась определенным лицам. Она хотела блистать, удивлять и получить все внимание гостей.              — Думаешь, Тэхен любит музыку? — спросил я наводящий вопрос прямо в лоб, Хиен не ответила. Почему-то мне казалось, что музыкой его не взять — слишком тяжело было подобным задеть струны его души.                     Тэхен продолжал заглядывать к нам, он мог хоть с легкостью разрядить любую обстановку вечной работы, Хиен переживала о том, как она выглядела и иногда даже бежала переодеваться, тогда мы с ним ненадолго оставались вместе и атмосфера становилась менее и менее враждебной.              Из примечательного: теперь Тэхен сам приезжал сюда на лошади, а не в сопровождении экипажа. Ему все равно порой требовалась помощь спуститься и подняться на лошадь, и я всегда оказывался рядом, относясь с пониманием к проблеме. Мне было не стыдно за прошлого меня, я просто искренне хотел помочь.              Он в седле выглядел как нельзя правильно. Может, слова сестры так влияли на мое восприятие, но он правда выглядел, как настоящий принц.              Иногда мы катались втроем, иногда были слишком заняты, иногда незаметно сбегали с фермы.              — Ну что, наперегонки? — спросил я, поворачивая Уголька к полю.              День был достаточно солнечным, мы пришли на поляну втроем, но только с двумя лошадьми. Хиен пока оставалась поодаль от нас — позже и у нее будет возможность прокатиться.              — Можем попробовать, — неуверенно произнес Тэхен, перекатывая слова на языке, становясь совсем рядом со мной.              На счет три, мы начали двигаться навстречу ветру, я стартовал быстрее, оглянулся пару раз, чтобы посмотреть на отстающего Тэхена. Было очень свежо, пейзаж передо мной быстро рос по мере моего приближения. Пахло полевыми цветами, запахи смешивались в какофонию чего-то сладкого и медового, я жадно втягивал носом этот воздух, боясь забыть его по прибытии в город.              Я вдруг почувствовал, что чужой топот копыт становится ближе, и будто сильным потоком ветра отдает где-то сбоку: Тэхен не отставал, мало того, он обгонял меня, в следующую секунду я увидел на его лице широкую улыбку, я ни разу не видел, чтобы он так ярко улыбался чему-то. Он откровенно веселился, не из-за того, что обогнал меня, а из-за того, что чувствовал себя впервые по-настоящему свободным, чувствовал себя в своей тарелке. Я навсегда запомню эту его яркую улыбку, держу пари, однажды она мне даже приснится. Уголек сбросил скорость, я позволил себя обогнать, разнести в пух и в прах, но ни о чем не пожалел.              Тэхен с такой широкой улыбкой, вьющимися от ветра каштановыми волосами казался неземным, его глаза сверкали, я никогда не видел, чтобы человек был настолько искренне счастлив. Этот момент хочется сделать бесконечным и никогда не забывать.              Оказавшись возле Хиен, я спрыгнул с Уголька.              — Принц. Настоящий принц, — мечтательно проговорила она. Я даже не стал с ней спорить, не стал закатывать глаза, как сделал бы раньше. Она была права, однако признаюсь я в этом только себе.              Настала очередь Хиен, она взобралась на Уголька и с невероятно прямой спиной поскакала к Тэхену. Я остался вне поля, остался наблюдать за ними.              А они… они выглядели так правильно вместе, Тэхен был добрым рядом с ней, она одаривала его своей самой лучшей улыбкой.              Оставалось лишь убедить родителей в том, что их союз имеет смысл, а потом повлиять на деда. Мы с ним не союзники, как я думал раньше, я меньше всего хочу губить счастье сестры.       После того, как Тэхен узнал, что я не отношусь к нему с презрением и ненавистью, он стал чаще появляться у нас, чаще общаться с Хиен, а я все чаще наблюдал за ним, раньше он был под стать Снежной Королеве, такой же холодный и загадочный, вечно молчаливый с недовольным лицом. Сейчас он стал более общительный, и даже улыбка теперь на его лице задерживается подольше. Все те улыбки чаще всего были подарены Хиен, она принимала каждую его эмоцию и делилась своей, я всегда наблюдал, пока окончательно не понял, что нахожусь в тени, становясь молчаливым наблюдателем со стороны и, как бы странно или драматично это ни звучало, третьим лишним.