Живой мертвец

Если бы ты была в хороших отношениях со Временем,

то оно делало бы для тебя всё, что ты пожелаешь.

      «Зачем в этой квартире нужен замок?» — подумал умолкнувший Шэнь Цзю и потянулся к наушникам, когда хлопнула дверь и из коридора раздался громкий вопрос вернувшегося Лю Цингэ: — Ты что, всё ещё мучаешь детей? — Я их не мучаю, а учу! — повысил голос Шэнь Цзю и вернулся к прерванному уроку, надевая наушники, чтоб не мешать.       В нижнем правом углу монитора часы показывали пять вечера, до звонка оставалось десять минут, и курируемый им шестой класс начальной школы уже находился на низком старте.       За экранами мониторов обоих ноутбуков Лю Цингэ шарился в холодильнике, гремя дверцей. — Я промпомпом… — Чего? — переспросил вновь вытащивший наушник из уха Шэнь Цзю, недовольно глядя на прервавшего его Лю Цингэ, который повторил, держа холодильник открытым: — Я покупал сок. Где он? — На дверце, — бросил Шэнь Цзю и уже вернулся было к делу, как вдруг вспомнил: — А, нет, вру! Я его!.. В!..       Тьфу, как же это называется?! — В шкафчик убрал! — вспомнил он позабытое с дуру слово и указал даже направление поисков. — Вон в тот.       Захлопнувший холодильник Лю Цингэ потянулся к указанному шкафчику, тогда как обманчиво спокойный Шэнь Цзю со словами: — И мне налей, только около плиты оставь, чтобы в камеру не попасть, — наконец вернулся к своим почуявшим вседозволенность кровопийцам, которые уже вовсю жужжали и пищали в классе. Благодарно кивнул за налитый сок.       Утоливший жажду Лю Цингэ лёгкой трусцой сбежал вниз по лестнице переодеваться. Пара глаз зорко смотрела ему вслед.       Аккуратно закрыв файлы, открытые на чужом ноутбуке, и выбрав «не сохранять изменения», запомнивший пароль, который Шан Цинхуа вчера вводил, Шэню Цзю спокойно достал из порта флэшку. Хорошо, что в папках видны не дата и время работы в документах, а лишь дата и время внесения изменений, потому как на свои хакерские способности Шэнь Цзю и не надеялся. Прежде даже не задумываясь о возможности кибер-заклинательского мошенничества, он не мог сказать, насколько легко хакнуть ту же Систему, но то, что это удалось сыну Шан Цинхуа, подобно тому американскому школьнику, который взломал Пентагон, подтвердилось — последние новости и записи в Системе были датированы очень давним числом.       Впрочем, на архивные записи нужного Шэнь Цзю периода это не повлияло. — Система, — негромко обратился он к ИИ, выключив свой микрофон и выдернув наушники, но увеличив громкость на колонках ноутбука, чтобы гул класса и шумы стали громче. — Удали историю за сегодня. — Будет сделано, пользователь.       Посмотрев на циферблат в углу монитора, чтобы осознать, что урок вообще-то подошёл к концу, он объявил классу: — На сегодня занятия закончены, — и, вновь включив микрофон, убавил на колонке громкость. — Если у кого-то остались вопросы, можете подойти и задать их в частном порядке.       Большая часть детей бодро начала запихивать тетрадки с учебниками в портфель, парочка скорострелов тут же вылетела в коридор, чтобы первыми забрать куртки и убежать из школы. Когда Шэнь Цзю закончил отвечать на вопросы троих подошедших к экрану учеников и отпустил их, в классе оставалось лишь две девочки-подружки. Они неторопливо переговаривались, лениво собираясь на выход. — Выключите свет перед уходом и закройте класс, ключи занесите в учительскую, — распорядился он и, дождавшись слов: — Хорошо, учитель Шэнь! — отключился.       О-о-ох, всё себе отсидел. В реальности преподавать легче, можно хоть встать, пройтись по классу, а тут сиди сиднем и следи, чтобы эти обалдуи чего не выкинули, вообразив, что дистант — это каникулы. — Закончил? — уточнил как раз вернувшийся в большую комнату Лю Цингэ и, подхватив с дивана пульт, щёлкнул.       Решив не строить из себя благородного учёного-книжника, коим больше не являлся, Шэнь Цзю позволил себе сначала чуть стечь по стулу, но потом плавно поднялся на ноги, чтобы подойти к дожидающемуся его стакану с соком. — У меня выпускной класс начальной школы, — поделился он, когда на дне осталось пара глотков. — Вроде и хорошо, у них уже подобие мозга в голове имеется, но вроде и плохо — учатся до самого вечера.       Вот в следующем году ему дадут шести-семилеток, и он опять станет работать на полставки воспитателем детского сада, зато свободен будет уже после часа дня.       Учитель, вон, вообще на Цинцзин стремился набирать детей от десяти лет, в душе не чая, что нужно делать с людьми, чей возраст составляет однозначное число.       Ну а что? По его словам, легче начать учить попозже и в итоге продержать в ученических залах подольше, чем мыкаться с малолетками, которые правую руку от левой только научились отличать, — именно поэтому он с относительной лёгкостью согласился принять на своём пике Шэнь Цзю, чувствуя в этом вызов своим сомнительным наставническим способностям. Вот ведь тоже, с одной стороны, спасибо сказать этому человеку хочется за всё хорошее, оно ведь было, а с другой — плюнуть в тот котёл Диюя, где лорд Ван ныне должен был чистить карму. Или лимфу — он всё же мог и чистилище как курорт воспринять.       Вытащив из холодильника готовый крем-суп и роллы, краем глаза наблюдающий за тем, как Шэнь Цзю вырубает всю аппаратуру, бряцающий ложками на сушилке Лю Цингэ продемонстрировал свои возросшие навыки в ведении светского разговора: — Успел поесть хоть перед работой? — Да какое там, — предпочёл поддержать беседу ни о чём Шэнь Цзю, тем более что вечная «холостяцкая» жизнь, как назвала это одна из его коллег на работе, не баловала его вечерней болтовнёй за ужином. — Йогурт выпил, когда ты ушёл, думал, что попросить привести и где это должно лежать, а потом начал директор звонить, твоя сестра ему, должно быть, сообщила, что я вышел на связь, потом пришлось отменять репетиторство на эту неделю, искать нужные электронные учебники, так что, — развёл он руками. — Тогда на тебя я тоже грею, — сделал правильный вывод Лю Цингэ и поставил в микроволновку два объёмных стаканчика с крем-супом. Увидев на таймере, сколько они будут греться, Шэнь Цзю решил: — Я начну, пожалуй, с роллов.       Кухня наполнилась плеском заливаемой в чайник воды и шумом микроволновки. Обмакнувший филадельфию в соевый соус Шэнь Цзю прежде, чем отправить долгожданную еду в рот, уточнил: — А ты как? Что на работе было?       Развалившийся на диване Лю Цингэ лениво щёлкал каналы центрального телевидения. — Демоны. Куча сообщений в Системе о том, как здорово, что все мы там снова собрались. Демоны. Пара утопленников. Мемы от Цинхуа и куча тупых тиктоков.       Хмыкнувший Шэнь Цзю дал волю любопытству: — Чего он прислал?       Зашарившийся в кармане в поисках телефона и довольно скоро нашедший нужный чат Лю Цингэ повернул экран, позволил взять телефон в руки: — Вон, смотри.       Продержавшись ровно три секунды на видео с тупым котом, который пытался залезть на стиралку, но в итоге упал в полную ванную, Шэнь Цзю, как будто так и надо, залистал переписку вниз, но ничего толкового не нашёл, уверившись в том, что Шан Цинхуа относится к тем самым долбонавтам, которые засирают чат всем, чем только можно, кроме полезной информации. Благо Лю Цингэ спокойно смотрел телик. — Достанешь супы? — уточнил он под писк микроволновки. Согласно кивнув, Шэнь Цзю вернул телефон и вскоре достал исходящие паром стаканчики, только хотел было поставить их на стол, как смотрящий телевизор Лю Цингэ указал пультом на экран. — Прочитал сегодня уже в новостях. Вон, показывают. Найти хотел, иди посмотри.       Шэнь Цзю спорить не стал, подошёл и…       Твою ж. Мать.       По новостям крутили сюжет о том, что вчера возле школы, где он работает, произошло ДТП: водителю показалось, что на дорогу выскочил школьник. Экспертиза на состояние алкогольного опьянения ничего не выявила, равно как и психологическая, а потом подоспела копия с камер видеонаблюдения.       Стоя перед телевизором, Шэнь Цзю смотрел на чёрно-белую съёмку, где было видно, как Лю Цингэ, которого не узнать из-за шлема, разговаривает с ним самим, стоящим вне камеры, и протягивает шлем с руля, а потом байк уже с двумя людьми уносится вдаль. Через пару секунд на дорогу выбежал печально знакомый «школьник», но вскоре тоже скрылся из поля зрения камеры, помчавшись прямо по проезжей части и сменившись экстренно тормозящим автомобилем. — Управление Народной полиции уже ищет выбежавшего на дорогу старшеклассника, — вещала диктор, которая снова стала видна на экране, — равно как и того, кто пытался скрыться от него. — Почему я ещё не уволен? — задал риторический вопрос «тот, кто пытался скрыться», на что Лю Цингэ указал пультом в экран, сделав громче: — Слушай. — Директор школы, возле которой произошло происшествие, — как раз продолжила развивать мысль диктор, — в своих показаниях подтвердил, что замеченный на камерах ученик к их учебному заведению не имеет ни малейшего отношения, что подтвердилось списком и фотографиями учащихся. Причина произошедшего конфликта между старшеклассником и двумя байкерами по сей день остаётся неизвестной, — а теперь к следующим новостям. — Так что не уволят тебя, — флегматично уверил Лю Цингэ и, размяв шею, уже собирался было переключить канал, когда прослушавший начало нового репортажа из-за его слов Шэнь Цзю разобрал: — …вновь возвращается в Китайскую Народную Республику, чтобы принять участие в съёмках «Горы и воды в подлунном свете живописны», где он играет главную роль. На связи наш корреспондент!..       На миг почерневший экран сменился следующим телеканалом, по которому шла мелодрама для домохозяек, а потом и вовсе потух. Выключивший телевизор Лю Цингэ поигрывал пультом и хмурился. — Плохо. — То, что твой сын возвращается? — правильно понял мысль Шэнь Цзю и, увидев кивок, уточнил: — Почему? — Ему не стоит пересекаться с Ло Бинхэ. Ни с которым из них.       Впервые заклинатель назвал причину проблем по имени и поднялся с дивана. Предчувствуя, что лишние вопросы задавать не стоит, подумавший было выбраться на прогулку Шэнь Цзю в итоге отмёл эту мысль. Надо ещё нарываться. — Ты можешь сказать, как долго я ещё пробуду у тебя? — повторил он утренний вопрос. — Когда… проблему с Ло Бинхэ получится разрешить? — Если в общих чертах, нужно с помощью Синьмо открыть пространственный разлом в родной мир… этого Ло Бинхэ, — скривился он на последних словах, — Перед этим стоило бы лишить его собственного Синьмо. Небеса, опять этот проклятый меч, — на грани между рыком и стоном протянул он и запрокинул голову на спинку дивана. — Чтоб он!..       Ругаться Лю Цингэ не стал, хотя явно очень хотел. Просто мрачно молчал, пока не желающий это терпеть Шэнь Цзю не полюбопытствовал: — Ты с Шан Цинхуа что-то говорили о мирах, которые создаются из книг. Это как вообще? — Сын Шан Цинхуа благодаря своей силе недо-небожителя создал порядка десяти копий нашего мира, — нехотя начал объяснять Лю Цингэ, но хотя бы источать недовольство перестал. — Большая часть из них — это… как бы выразиться точнее, — задумался он над словами, произнеся по итогу: — «Миры-черновики», «миры-недоделки». В них царит пустое пространство, где существуют людские тени и редкие пласты мироздания. — Они созданы из черновиков его книги? — так понял Шэнь Цзю, хотя услышанное ему очень не понравилось. Подтвердивший его слова Лю Цингэ добавил: — Да. Вместе с тем сегодня благодаря восстановлению Системы было зафиксировано два мира-копии, наиболее точно имитирующих реальные. Возможно, именно в них сын Шан Цинхуа вложил больше всего духовных сил. Именно оттуда Ло Бинхэ и появился. — А я? — не понравилась Шэнь Цзю предложенная формулировка. — Ты? — взглянул на него Лю Цингэ, и его равнодушный взгляд, бесцветный голос заставляли поводить плечами и едва заметно ёжиться.       Аппетит как-то пропал. Закрыв разогретый суп пластиковой крышкой, он взял ноутбук подмышку и в ответ на неозвученный вопрос угрюмо произнёс: — Пойду на крышу. Хочу проветриться. — Не замёрзни.       Пока он обувался, набрасывая сверху кофту, выделенную умолкшим и пошедшим накрывать на стол Лю Цингэ, в карман скользнул пролетевший по воздуху отрезанный кусочек блистера. Шэнь Цзю косо глянул, что конкретно ему подсунули. Его таблетки — это не анальгетик от рези в желудке, он сам их поначалу пил по расписанию с указанными препаратами и вечно меняющейся дозировкой. Лю Цингэ же подкинул не только нужный препарат, но и с дозировкой не ошибся.       Совпадение? Вряд ли. — Неожиданная забота, — хмыкнул он, но ответ ударил его пощёчиной: — Мне дома не нужны буйные.       Психи, — закончил он сам за Лю Цингэ, которому всего лишь были не нужно проблемы. Не нужны сумасшедшие.       Ветер на крыше трепал выбившиеся из хвоста тонкие прядки. Небо низко висело над Шанхаем, над стеклянными небоскрёбами и наскоро сколоченными состояниями; море чернело, грозясь захлестнуть этот новый мир — не дивный, но полный бесстыдного веселья, безумного, тупого смеха и реалистичности, в которой не было места заклинательству. Не было места сумасшедшему из мира-подделки.       Стерев с глаз выступившие было слёзы обиды и злости, глубоко вдохнувший Шэнь Цзю вытащил из кармана блистер и, забросив в рот таблетку, сел ближе к краю крыши, но так, чтобы не упасть. Прихваченный с собой ноутбук и флэшка послужили возможностью продолжить занятие, прерванное приходом Лю Цингэ. Недолго порыскав в скопированных файлах, он наконец нашёл то, что нужно было:       Исчезновение заклинательских школ.       Закрытие разломов между мирами.       Последнее поколение лордов Цанцюншань.       По этому поводу в официальном архиве было указано преступно мало: стремясь избавить народ Поднебесной от вечной угрозы со стороны демонов, лорд Лю — последний горный лорд пика Цинцзин — создал заклинание, способное навсегда закрыть разломы между мирами Людей и Демонов, но, как и любое мощное и долговременное вложение, оно требовало огромнейших трат — жизни заклинателя, что осуществит его.       И тогда последний глава школы Цанцюншань бесстрашно пожертвовал собой во имя процветания человечества.       Эпично, ничего не скажешь — идеальный способ войти в легенды.       В то же самое время Лю Вэнь, создавший столь страшное по своей сути заклинание, оказался в мире цзянху изгоем. Шэнь Цзю находил это ироничным, но реалистичным: людям свойственно поклоняться подвигам и заведомо настороженно, если не недоверчиво, относиться к тем, кто вкладывал в руки героя оружие и подталкивал его на свершения.       Посему Лю Вэнь, пускай формально и сохранил за собой как прежние регалии, так и право являться частью мира бессмертных, воспринимался в нём как эдакая тёмная фея на именинах Спящей Красавицы. Вроде и приглашать нужно, но боязно и не особо-то хочется. Может, именно поэтому гениальный заклинатель решил найти своё место в мире смертных и людских сердцах, где ныне прочно обосновался.       Вновь открыв его фотографию из сети, поперхнувшийся вздохом Шэнь Цзю похлопал себя по щекам, чтобы успокоиться и трезво взглянуть на пленительное лицо своего преемника. С таким жить и горя не знать невозможно — судьбы красивых людей омыты слезами, вот что точно знал Шэнь Цзю. Засомневавшись, он ещё немного пошарился в поисках сведений о Лю Вэне — интересно было знать, чем ещё тот отличился. И вот, собирая по крупицам информацию, убедившийся в верности слов Шан Цинхуа, который характеризовал сие чудо как долбанутое, но, несомненно, гениальное, Шэнь Цзю осознал главное.       Лю Вэнь имел особый характер, выходивший за пределы обыкновенных норм, и, подобно своему отцу, во всём любил одни крайности — и своё врождённое сумасбродство он довёл до отчаянности.       Держась за голову и потирая висок от всего того, что этот фрик творил и вытворял, Шэнь Цзю удивился лишь, что в годы ученичества на него была управа, — но не учителя и родители, а родная сестра. К той тоже были вопросы, но прежде его глаз зацепился за краткую фразу, фрагмент из древней песни о двух фениксах — самке и самце — влетевших в окна последнего Главы школы Цанцюншань. Поначалу подумавший о том, как забавно, что детей мастера меча Чэнлуань, «Парящего на фениксе», сравнивали с этими благородными птицами, Шэнь Цзю промотал сей момент!..       Но потом вернулся.       Перечитал.       И задумался: мысли в голове сновали нехорошие.       Песня о двух фениксах, что влетели в окна покоев Сына Неба, была создана об ушлых брате и сестре, которые безраздельно завладели сердцем одного из императоров древности, затмив иных обитателей гарема. С тех пор эту песню вспоминали, когда говорили о том, как подобные брат с сестрой обретали положение любимцев высокородных особ и вместе ублажали своего господина. Вспоминали, впрочем, как красивую аллегорию, а не как утончённое оскорбление.       Барабаня пальцами по клавиатуре, Шэнь Цзю попытался было найти что-то об отношениях Главы школы с лордом Цинцзин, но ничего, кроме того, что они были довольно близки со времён ученичества настолько, что даже во взрослом возрасте Лю Вэнь ласково обращался ко Главе школы как к своему гэ, не нашёл.       Некстати вспомнив Ци-гэ, Шэнь Цзю попытался было хоть приблизительно представить, кто из учеников Цюндин мог стать его преемником, но ни одна достойная кандидатура в голову не шла. Ничего о смерти самого Юэ Цинъюаня он тоже не нашёл — было сказано, что он, подобно мудрецам древности, отправился странствовать по реке, отказавшись от мирских соблазнов, и его следы затерялись.       Конец.

***

      Минъянь прилетела ближе к ночи, принеся с собой запах духов, несмолкаемый смех и две сумки вещей. — Это всё вещи Шэнь Цзю, — с улыбкой пояснила она, всучив сумки Лю Цингэ и полюбопытствовав: — Чего он наверху сидит? Выгнал? — Выгонишь его, — отмахнулся Лю Цингэ, неопределённо кивнув на предложение отнести сумку в нужную комнату. Ему сегодня вообще показалось, что это он в гости пришёл, а не с работы вернулся, настолько свободно Шэнь Цзю обжился. Нужно будет его, кстати, в другую спальню сегодня перебазировать вместе с бельём. Не было печали…       Поправляющая волосы перед зеркалом в коридоре сестра, на которую было уже намного легче смотреть, чем сразу после пластической операции, напевала под нос детскую песенку. Сдержанная в юности, за давностью прожитых веков Минъянь словно помолодела, словно время текло для неё вспять, и, выглядя на пышно цветущие двадцать пять, с годами своей непосредственностью стала невероятно напоминать шиму.       Рассказав ей за чашечкой кофе, что вчера произошло, Лю Цингэ пожалел о том, что вообще вплёл в это дело сестру. — А вдруг это знак? — запела Минъянь свою любимую песню, собирая кофейную пенку на ложку и глядя на развешанные вдоль стены картины Вэнь-эра. — Неужели ты не видишь в этой встрече судьбоносности!       Хотелось её чем-нибудь треснуть.       Вот честно. Не тяжелым, не приведи Небеса, и даже не больно, а так. Вразумляюще. Подзатыльник отвесить, чтобы в себя пришла. — Минъянь, — со всей имеющейся у него деликатностью начал нависший над столом Лю Цингэ, не позволяя себе реального рукоприкладства. — Ты вроде немногим младше меня, так откуда по сей день такая наивность? Или это уже старческое?       Чуть поджавшая губы сестра втянула голову в плечи. Присосалась к кофейной чашечке. — Считаешь, в моей жизни было мало знаков? Мало тех глупостей и несуразностей, которые я принимал за знаки, которые вы принимали за знаки и тормошили меня, уверяя в их истинности? Считаешь, я мало ошибался? Минъянь, я ведь не железный! — не сдержал он спокойного тона, выкрикнул в конце, откинувшись на спинку стула, развёл руками. — Ждать знаки, искать их, выискивать! Надеяться на что-то, верить! Разочаровываться. Из раза в раз, из раза в раз разочаровываться. У меня душа уже в рванину превратилась, пойми!       У него той души уже не осталось.       Обугленный ствол, изнутри молнией выбитый, паутиной на голых ветвях поросший. — Ну что ты так завёлся… — попыталась его успокоить сестра, которая не понимала его состояния, его усталости от бессмертной жизни и вечного бесплотного ожидания неясно чего. — Ты же столько мечтал…       Лю Цингэ встал из-за стола, начал забрасывать блюдца и чашки в раковину, руки тряслись от злости — надо ж такой бред выдумать! — Ты помнишь, чем закончилась моя первая «судьбоносность»? Я напомню, — вытер он руки кухонным полотенцем, комом отбросил на столешницу. — Моим первым браком. «Этя знякь, наверняка знякь!» — пискляво спародировал он сестру, когда та ещё сотню лет не разменяла, когда ей ещё и тридцати не было, — «это наверняка, это точно он, он переродился», Будда! — закинул Лю Цингэ чашки на сушилку и умыл лицо руками.       Каким же он был тогда идиотом.       Он имя той женщины забыть мечтал. Факт её нахождения в его жизни из памяти вымарать желал.       Словно кривое зеркало, она исказила, изуродовала всё, что Лю Цингэ в Шэнь Цзю привлекало. В ней не было ничего, кроме «судьбоносности», а в Лю Цингэ после двух искажений ци подряд — от которых он полгода восстанавливался, как смертный после двух инсультов, — не было ничего, кроме желания закрыть воющую стылыми ветрами дыру груди.       Успей он тогда отойти от произошедшего, успей взять себя в руки, принять смерть любимого человека, да хоть как-то её осмыслить, разве ломанулся бы он в храм предков преклонять колени?!       Нет конечно!!!       Он бы наоборот от той женщины на расстоянии держался, чтобы хоть память почившего не отравлять. — Все, и в том числе я сам, были уверены, что это пресловутый знак, ведь так похожа!.. Невозможное совпадение! А что по итогу? — спросил он сам у себя. — Выпитая из меня кровь и сын, которого я в душе не чаял, как воспитывать, а потом триста выброшенных лет жизни! Триста! Помнишь, сколько «знаков свыше» было потом?       Лю Цингэ их искал, знаки эти. А тот, кто ищет, всегда найдёт.       И спустя десятки «знаков свыше», «судьбоносных встреч», «неслучайных случайностей», «тех-самых-что-наверняка-он» Лю Цингэ не желал никакой мистики в своей жизни. Как жаль, что вся его жизнь после ликвидации заклинательских школ была той мистикой окутана.       Дыхание вырывалось тяжело, словно он долго бежал на пределе скорости.       Триста лет… Триста лет прошло между его первыми двумя браками. — Не ты ли мне говорила, что нельзя скорбеть вечно? Триста лет, Минъянь! Что у меня было?! Кто у меня был?! — рявкнул он! Не сдержался!       Указуя пальцем на море за окном, он дёргал рукой, показывал в сторону острова Пэнлай: — Я никогда не забуду тот день, когда вышел с очередного Собрания Союза бессмертных и понял, что не знаю, куда идти. Мне было некуда идти! Не к кому! Я просто! Остался! Один!       Он всегда был один.       Всегда.       Бог Войны — он сам выбрал для себя одиночество, не желая дожидаться отстающих.       Выбрал? Получай. — Брат… — с не нужной ему жалостью обратилась Минъянь, но была остановлена резким: — У меня не было близких в родном клане, потому что я рос и воспитывался вне его, все там для меня — чужие люди.       Лю Цингэ уже не помнил дедушку, который, будучи заклинателем, воспитывал его, таскал по городам и весям, привив любовь к путешествиям и сражениям, неутомимую страсть к заклинательству. И точно так же Лю Цингэ помнил родное поместье, где жил их с Минъянь смертный отец, которому на момент их детства было уже за шестьдесят, из-за которого домой не хотелось возвращаться, ведь там не было слышно ничего, кроме ругани, оров, скандалов и батогов. Ещё тогда Лю Цингэ поклялся, что никогда — никогда! — не поднимет руку на своих детей.       Он не сдержал своей клятвы.       Вэнь-эр ходил битым ничуть не меньше, чем он сам в детстве и отрочестве, и после его наказаний Лю Цингэ ощущал, как по венам течёт стариковская кровь его отца.       Прошло столько веков, отец давным-давно мёртв, но Лю Цингэ по сей день не любит его. Так и не сумел полюбить.       Отца. Родной дом, где всё — всё! Всё жило на надрыве! Все ходили с оголёнными нервами! Он не любил там появляться при жизни деда, не желал туда переселяться после его гибели на ночной охоте и сбежал сразу, как только узнал о заклинателях! О заклинательских школах! О том, что «на дедушку» можно выучиться, снова махать мечом, снова веселиться и жить привольной жизнью без оров, ругани и покрытой шрамами от батогов спины. Он сбежал и не жалеет по сей день, сбежал и до самой отцовской смерти с дрожью вспоминал, почему сбежал! Почему так не торопился вернуться!!!       В место, где существовало лишь одно верное мнение, в место, где для того, чтобы тебя услышали, обязательно! Нужно! Было! Кричать!!!       Тысяча лет миновала.       Тысяча лет…       Лю Цингэ по сей день слышал во снах ор отца. — У меня не было друзей на Цанцюн, не было приятелей во всём цзянху помимо А-Ци, — с горечью вспомнил он ту, что была ему подругой, и сестрой, и женой, — она была слишком близко ко мне, чтобы остаться посторонней.       Они сошлись, когда им обоим было несколько сотен лет. Они сошлись, когда оба уже пережили не один брак, словно старик и старушка, не желающие доживать оставшиеся им дни в одиночестве. У А-Ци был старший брат, у Лю Цингэ — младшая сестра, и те нашли подлинное счастье в браке друг с другом, тогда как они двое лишь жаждали человеческого тепла рядом.       А-Ци, даже родив от него ребёнка, оставалась в первую очередь подругой и дочерью его Учителя, уже потом женой и в последнюю очередь — женщиной. Их многое связывало — века знакомства, совместное отрочество на Байчжань, куда дочка бывшего лорда вечно убегала с Сяньшу, общий дом, где у них обоих было по комнате; их связывали сотни тысяч совместных ночных охот, ран, праздников, путешествий, знакомых, событий!..       Однако после смерти общего сына их уже не связывало ничто.       Ци Цинци с этим миром не связывало ничто, и она предпочла смерть дальнейшему бессмысленному в своей нескончаемости существованию. — Ты была замужем и счастлива, — не думал даже укорять сестру в этом Лю Цингэ, лишь напоминая об этом факте. — Сколько раз я приходил к тебе, сидел и уходил? Сколько?       И прежде, чем Минъянь вставила слово, твёрдо произнёс: — Я никого не виню. Нет. Тебя тем более. Ты счастлива, и за тебя я рад. В том, как была прожита моя жизнь, виноват лишь я один. Всё в ней — последствия моих выборов.       Всё.       Кроме смерти Шэнь Цзю.       Мотая головой, он, выгоревший после эмоциональной вспышки, зачесал волосы назад пятернёй и в мнимой задумчивости произнёс: — Порой я думаю, что никогда в жизни не хотел бы видеть Шэнь Цзю, потому что за десять веков он истёрся из моей памяти и остался лишь его образ. Я не помню человека, которого любил, — впервые за все годы признался он перед самим собой. — Я помню лишь свою любовь, а это совершенно иное.       Лю Цингэ помнил движения губ, когда Шэнь Цзю усмехался, но даже не помнил губ, помнил покачивания веером, но не помнил ни веера, ни рук, он помнил, что у Шэнь Цзю были зелёные глаза, — но это всё слова. — Память не сохранила даже образов… — признался он. — Лишь пустые слова без смысла и чувство, позволяющее жить дальше, а я хотел научиться жить без него.       Без призрака того, кому стоило упокоиться с миром и найти себе новое воплощение в мире, а не продолжать довлеть над душой Лю Цингэ. — Невозможно вечно скорбеть и плакать об умершем, Минъянь, — ответил он на немой вопрос, который чудился ему в укоряющих глазах сестры.       Или укор ему тоже виделся и не было его? — Сколько лет прошло, прежде чем я женился во второй раз, прежде чем повстречал А-Мань? Триста лет.       Триста.       Это не пустые слова, не три иероглифа.       Это двести тысяч дней. Пять миллионов часов.       Это четыре жизни смертного человека — и каждую из них Лю Цингэ прожил в одиночестве, потому что сначала скорбел, а потом считал должным скорбеть.       Какая глупость. Какая невыносимая глупость. — Я хотел счастья для себя, — признал он то, что двигало им в «зрелые годы» жизни. — Неужели это желание постыдно?       Неужели он сделал нечто такое, чем отнял у себя право на простое человеческое счастье? На семью. На детей. На покой и уют, любимого человека рядом. Или он и правда был обязан скорбеть, пока его бессмертная жизнь не подойдёт к концу?       Или он был обязан любить лишь его одного? Любовь бывает разная, она по-разному приходит и даже уходит, по-разному ощущается и дарует разные чувства, как хорошие, так и дурные. И помимо любви в мире существовали иные чувства, с нею сходные. — Мне было уже не пятнадцать и не двадцать, не тридцать лет было. Я не был мальчишкой, не хотел этих бесконечных драк и сражений, поисков достойных соперников, — признавал Бог Войны, — в триста пятьдесят лет я хотел возвращаться домой в тепло и свет к близким людям, туда, где меня ждут, а не претерпевать воинскую романтику, ночевать под дождём в корнях дерева среди размытой грязи и заматывать рваные раны обрывками одежды, — зачесал он пятернёй волосы, тронутые под краской сединой.       Будучи бессмертным, он ощущал себя настолько немолодым, что волосы и правда начали сереть.       Её волосы были чудны даже седыми — словно покрылись изморозью. Словно стеклянный дым… — Я любил А-Мань. Любил, — повторил Лю Цингэ, потому что эти слова шли от самого сердца. — Не так, как Шэнь Цзю, — иначе, но любил. Поверь мне, полюбить можно не один раз и на всю жизнь и даже не единственный раз за всю жизнь. Особенно, если эта жизнь никак не кончается.       Он знал, надеялся, что сестра его понимает, что она, принявшая А-Мань как сестру и пенявшая Лю Цингэ на холодность к жене, простит его. — Я любил её… Любил как женщину, как не любил больше никого на свете. Я любил свою жену, свою подругу, свою напарницу и мать своих детей. И мне жаль! — глухо ударил он себя кулаком в грудь. — Мне искренне жаль, что я так ни разу этого ей и не сказал.       Такой глупец.       Улыбаясь криво, буквально скалясь, сдавленно смеясь, лишь бы не расплакаться от осознания, каким же он даже тогда оставался безмозглым и самолюбивым дураком, Лю Цингэ признавался перед самим собой: — Полвека брака с ней были лучшими в моей бессмертной жизни. Она мне подарила дом, куда я хотел возвращаться, она подарила мне свою заботу, она подарила мне Вэнь-эра и Сю-эр.       И больнее всего то, что тогда, тогда, когда он был женат на А-Мань, этого не понимал. Не ценил по достоинству, а должен был. Обязан. — Мне стыдно, — прохрипел он, — я по сей день думаю, что мог бы ей сказать, что мог бы для неё сделать, как в тот или иной раз следовало поговорить с ней, когда стоило выслушать её повнимательней, побыть рядом, но она мертва.       Мертва.       И она мертва тоже — а мёртвые глухи.       Живым остаётся лишь скорбеть о всём том, чего они не сделали. Таков их удел. — Как бы неистово я ни жаждал поговорить с А-Мань, как бы ни стремился загладить ошибки перед ней, время не повернуть вспять, а мёртвых не оживить. В этом я уже убедился, — с насмешкой над самим собой закивал головой бессмертный, отдавший возможность вознестись ради призрачного шанса повернуть время вспять.       Долго они просидели в тишине — слова более не требовались.       Он всё сказал — ей не требовалось отвечать или спорить. — Ты не боишься, что начнёшь испытывать чувства к… тому Шэнь Цзю? — Нет, — легко и искренне ответил Лю Цингэ. — Шэнь Цзю стал моей первой влюблённостью и первой любовью. Мой Шэнь Цзю — а этого человека я не знаю. Просто это иной человек, родившийся в ином мире, всего лишь разделивший имя и часть судьбы с тем, кого знали мы, но это не делает его им.       Да и человек ли это?       Можно ли назвать героя недописанной книги человеком? Пускай даже ожившего героя книги. Сошедший с картинки… — Мой Шэнь Цзю мёртв, и человек, о котором мы с тобой говорим, — хотел было он начать развивать мысль, но прервался. Нахмурился. — Он не выдаёт себя Шэнь Цзю. Он правда им является.       В своей книжной реальности, куда, возможно, его и надо вернуть. — Я ничего ему не должен, — просто произнёс Лю Цингэ. — Ни любить его, ни помогать, но помощь ему просто нужна была, я оказал бы её в любом случае. А так он мне никто.       И является ли кем-то, а не чем-то вообще, — большой вопрос.