Straight to hell

Промозглым февральским вечером Антона задержали в школе. Поручили расставить все стулья на парты, и только потом, со спокойной душой идти домой. Идти – громко сказано. Плестись к тёплому дому на другом конце посёлка, жалея о том, что вообще согласился на эту авантюру, а не свалил на другого человека, ведь теперь у него ужасно болит спина. Поднимать тяжёлые стулья после восьми изнурительных уроков кажется пыткой. Антон никогда не отличался спортивным телосложением, и на физкультуру он ходит через раз, однако отказывать любимому учителю математики в помощи не хотелось от слова совсем. Ему семнадцать, а не пятьдесят семь, чтобы ныть о боли в спине в качестве отговорки, что уж тут говорить. А потому, всё, о чём он сейчас может думать – тёплая постель и ужин, заботливо приготовленный мамой, которая ожидает его дома вместе с Олей. При мысли о тепле и уюте у Антона в животе всё приятно скручивается, а на лицо так и лезет улыбка. Его ждут дома. Настроение благодаря таким мыслям улучшается в разы, поэтому он находит в себе силы ускорить шаг. Яркий свет, исходящий из школьных окон тускнеет с каждой минутой, когда Антон отдаляется от здания школы. Асфальтированная дорога освещается парой стареньких фонарей; жёлтая лампочка изредка мигает, на секунду потухая. Это может пугать кого-то, но Антон не маленький ребёнок – такие незначительные вещи не стоят его внимания. Лучше насторожиться в тёмном лесу, а не тут, на дороге около школы. Тем более, когда вокруг так мертвенно тихо. И лишь хруст снега под ногами разрезает звенящую тишину; даже деревья молчат. Но так даже спокойнее. Кажется, будто вся Тайга притихла, а её обитатели уснули каждый, до единого. Тишина всегда нравилась Антону больше, чем балаган. Для него лучшим занятием было прочтение интересного детектива в библиотеке, нежели громкие обсуждения и споры с одноклассниками. А идти со школы поздним зимним вечером в тишине на самом деле приятно. Природа тайги завораживает своей загадочностью. Звёзды тут видно намного лучше, чем в городе, а луна, неприкрытая облаками, ярко освещает дорогу. Однако, время позднее, и нужно поскорее пройти через лес, а там уже и до дома рукой подать. Мама ой как не любит, когда Антон задерживается в школе до темноты. Он и сам то не особо любит так поздно возвращаться домой – устаёт сильно. Подготовка к экзаменам отнимает все силы, а Антон и без неё не высыпается. Сегодня в сон клонит сильнее обычного. И всё-таки, нужно было попросить кого-то другого помочь поднять стулья вместе.

***

Однако же, несколько минут ходьбы по пустой тёмной улице могут свести с ума. Тишина хороша тогда, когда слышно собственное дыхание и хруст снега, но не в тот момент, когда не слышно абсолютно ничего. Из-за этого даже может начаться лёгкая паранойя, а молчание тайги становится по-настоящему настораживающим. Вот и Антон чувствует себя немного встревоженно, когда наконец ступает на лесную тропинку. Он не часто ходит по лесу в такое позднее время, поэтому ему, конечно, как и любому другому человеку становится неуютно в окружении чёрных устрашающе-длинных стволов деревьев. В какой-то момент Антону даже начинает казаться, что он в этом лесу не один. Словно кто-то другой смотрит на него, выглянув из-за дерева, и поджидает. Страх, которого не было в начале дороги, давит на грудную клетку и шею, отчего дышать становится труднее в разы. И не понятно, чего он так распереживался – не впервой по лесной чаще одному ходить. И как бы Антон не пытался отвлечься, взять себя в руки и ускорить шаг, любой шорох будоражил его сознание до мурашек, а страх будто сковывал конечности – ноги увязали в снегу, совсем не слушая хозяина. Сердце в груди заводится как бешеное, стуча барабаном где-то в ушах. Антон настораживается. Чувствует, что кто-то действительно наблюдает за ним. И теперь эта паранойя не кажется глупой мнительностью – Антон и вправду ощущает чей-то взгляд на себе вот уже которую минуту. Он следует за ним по пятам, скользит по следам, оставленными Антоном, медленно приближается, пытаясь подкрасться как можно тише. Но ветка, скрытая одеялом снега, остаётся незамеченной, а потому и наступают на неё случайно. Хруст в глубокой тишине слышится настолько громким, что Антон чуть ли не подпрыгивает на месте от неожиданности. И в этот момент ему кажется, что никогда ещё он не испытывал такого животного страха, пробирающего до костей. Чувства обостряются, адреналин кричит Антону бежать, но ступор не даёт подвинуть конечностями. Страх настолько силён, что Антон боится даже дышать. Волна мурашек бежит по спине короткой, отрезвляющей волной; он распахивает глаза и резко оборачивается туда, откуда только что донёсся треск ветки. Ох, лучше бы он не стоял на месте. Лучше бы бежал, не оборачиваясь. Сидел бы уже дома, в тепле и уюте, с мамой и Олей. Зачем он сделал это? Зачем повернулся? Собственный взгляд наткнулся на две ярких радужки глаз. Красные, словно ненастоящие, но такие глубокие и завораживающие. Антон никогда не видел таких глаз – такое ведь бывает только в сказках, правда? И только оторвавшись от чужих очей, он смог рассмотреть бледное лицо под ярким светом луны. И он ожидал чего угодно – точнее сказать кого – но увидев знакомые черты, тот же нос и губы, Антон обомлел. – Рома? – пораженно выдохнул он, – Что... ты тут делаешь? Он мог бы списать всё на сильную сонливость, потому как действительно не выспался сегодня, но Рома резко ступил к нему на тропинку, заставив Антона поверить в то, что всё это – ещё как реально. Вот только... Подозрительно это как-то, и до нелепого неожиданно. И когда Антону уже начало казаться, что, может быть, это и не Рома вовсе, тот наконец заговорил: – Это я у тебя спросить хотел, – привычная упёртость немного успокоила Антона, – чё ты в темень по лесу бродишь? Ладно, возможно, волноваться не о чем. И пусть его всё ещё смущает изменившийся цвет глаз Ромы, радует, что хотя-бы его характер остался прежним. Может, кому-то другому не нравится манера общения Пятифана, но Антон уже успел привыкнуть к ней за год, что он учится в этой школе. Характер у Ромы, конечно, не ахти, но почему-то его всё устраивает. Они общаются не так долго, а складывается впечатление, будто эти двое – друзья с началки, если не с пелёнок. И это даже с учётом того, что Антон и Рома – полные противоположности. Конечно, у них есть общие интересы – иначе как бы они подружились? Но манера общения и темперамент – как Инь и Янь – совершенно разные. Антон часто ходит в библиотеку, в драки не влезает, да и вообще – очень любит тишину. А Рома, да что с него взять? На рожон лезет, устраивает перепалки, если что-то не устраивает, и в целом – при решении проблемы действует не словами, а кулаками. И даже не смотря на это, они всё ещё друзья. И Антону нравится коротать с ним время на переменах, болтать ни о чём, или просто сидеть молча. В такие моменты ему хочется просто достать любой кусок бумаги – да хоть из тетради по алгебре – и рисовать-рисовать-рисовать грубые кисти рук твёрдым карандашом, пока Рома того не видит. В этом, наверное, нет ничего плохого, но Антону, почему-то, хочется сгореть со стыда от мысли, что его каракули может кто-то увидеть. Тем более Пятифан. Ведь если он узнает о том, что его в тайне рисует лучший друг, второму ой как не поздоровится. Он же... Не оставит от Антона живого места. И ему будет плевать на какие-то там устои, и даже на их дружбу. Рома разочаруется в нём настолько сильно, что перестанет даже в его сторону смотреть – Антон в этом уверен. Рома выбьет из него всю эту херь, совсем не жалея по-дружбе. Но пока этого не произошло, Антон может дышать спокойно. Или по крайней мере пытаться – Пятифан стоит, оперевшись о близ стоящее дерево, и смотрит, смотрит своими потемневшими алыми глазами прямо в душу. Антоново сердце громко бухает в горле, в животе от необъяснимого страха все органы сжимаются. Да что ж это такое? Почему Рома вообще не дома? Он же ушёл из школы раньше всех, сразу после звонка с последнего урока, так почему, чёрт возьми, он ходит сейчас по тёмному лесу и пугает Антона своими ярко красными глазищами? Антон пытается ответить на заданный вопрос, но слюна как на зло застревает в горле, и ему приходится откашливаться, чуть ли не сгибаясь напополам. – Так я это... Со школы иду, в библиотеке долго сидел. – ложь сама по себе вылетела изо рта, пока Антон пытался успокоить разбушевавшиеся нервы. Рома хитро щурится, словно хочет разузнать всю правду. Под его тяжёлым взглядом Антон чувствует себя маленьким и в какой-то степени жалким. И стоит ему подумать об этом, как в памяти сразу всплывают воспоминания об их первой встрече. Она была... Неудачной. Он не понравился Роме своей прилежностью и ухоженностью, поэтому они подрались. И именно тогда он смотрел на Антона так, как смотрит сейчас. С высока. Однако сейчас что-то поменялось, будто в этом взгляде есть что-то ещё, кроме привычной пятифановской усмешки. Что-то новое, невиданное ранее Антоном. Звенящая тишина вновь окутывает лес, и Антону становится тревожно. Руки в варежках потеют, взгляд падает в собственные ноги, притупляется. Кажется, весь его разум сейчас притупляется. Рома вздыхает громко: – И не стрёмно тебе тут? Антон медленно поворачивается к нему вполоборота, стараясь не смотреть в глаза. И без того тревожно. – Нет. – Снова ложь. Не будет же он говорить Роме Пятифану, что ему страшно в лесу? Он так ржать начнет, мол, – «ну ты и ссыкло, Тоха» – что потом никак не отделаешься. Вот и приходится врать, спасая свою репутацию. А Рома будто сразу ложь почувствовал. Усмехнулся, сверкнув красными глазами куда-то в луну, и спросил: – Уверен? – голос его становится ниже, тягучее, словно дёготь, – Совсем-совсем не боишься? Антон пытается проглотить нарастающий страх, понимая, что Пятифан всё-всё понял, и от него ни черта не скроешь. Он уже давно просёк, что у Ромы глаз зоркий – с лёгкостью может прочитать человека, как открытую книгу. И такую эмоцию, как страх, он за километр чувствует. В этом Рома безумно напоминает ему волка –хищник медленно подкрадывается к добыче, учуяв её первобытный страх, а затем нападет со спины, тут же вгрызаясь в горячую плоть, упиваясь её алой кровью. В этот самый момент Антон чувствует себя напуганным зайцем, что попал в ловушку голодного волка. И Рома действительно похож на хищника, ходящего вокруг пойманного пушистика с одним только желанием в голове: нежно вылизать шёрстку зайчика, дать ему надежду на спасение, а потом сожрать, вцепившись в шейку бедного животного голодной пастью. Это безумие. Но Пятифан непредсказуем. Ждать от него можно чего угодно. Антон настораживается. И не зря – не проходит и минуты, как его толкают к стволу какого-то дерева, и земля словно уходит из под ног. Он не хотел смотреть в глаза напротив, но выбора, как такого, у него не было. Чужая холодная рука хватается за его подбородок, заставляя встретиться с тёмным взглядом. Антон пытается успокоиться, найти в себе уверенность, однако всё тщетно. Рома не собирается останавливаться на этом – когда он вообще останавливался перед своей целью? В алых радужках плещется азарт и жадность; Пятифан хмурит брови, голодно облизывает пересохшие губы. Рома словно предлагает ему сыграть в игру, а Антон наивно соглашается. Нервничает, но всё же выдавливает из себя подобие улыбки: – Почему у тебя глаза красные? Рома довольно скалится – искры так и летят из его глаз. Так Антон замечает ещё одну странность – большие клыки. Нет, он, конечно, видел раньше, какие у Пятифана острые зубы, но сейчас они выглядят иначе. Больше и внушительнее. Будто кто-то вставил ему искусственные клыки, купленные в магазине безделушек для маскарада. Но они выглядят слишком реально, хоть в это и сложно поверить. Сейчас Антону на ум приходит только одно – Рому что-то изменило. Непонятно только что именно. Однако глаза его, что раньше сверкали серо-зелёным огоньком, теперь горят красным, так и норовясь сжечь тебя. На фоне мертвенно бледной кожи они кажутся просто ярким пятном на белом полотне художника-безумца. И дыхание у него ледяное. Пятифан выдыхает ему в шею, морозит, покрывая горло красными пятнами. Однако Антону, который до этого замерзал в тёмном лесу, становится жарко. Ему думается, что у Ромы в лёгких раскалённые угли, и они распаляют его морозные выдохи. Но это же... Невозможно? Из-за чего, тогда, шею Антона окутывает холод, а в груди горит огонь? – А это секрет, – Рома делает максимально серьёзное лицо, а затем снова усмехается: – сечёшь? Антон чувствует себя глупым – будто не видит очевидного. Такое часто бывает, когда он не высыпается. И ладно, если Антон не замечает какую-то вещь, лежащую прямо перед глазами, но ведь это совершенно другой случай. Здесь он не видит чего-то серьёзного, и это пугает. Моргает глупо, брови хмурит. В голову не лезет ничего хорошего – лишь абсурдные догадки, которые не могут быть правдой. Рома, что стоит над душой и дышит в ухо, совсем не упрощает процесс мышления. Только усложняет, чёрт его подери. Антону всегда трудно сосредоточиться, если в его поле зрения находится Пятифан. Это ужасно сказывается на его успеваемости в школе, поскольку он сидит перед партой Ромы и Бяши, и мало того, что друзья постоянно говорят на уроках – так было всегда, что не удивительно – и валяют дурака, отвлекая весь класс, так ещё и Антона с мыслей сбивают. А ещё он может поклясться, что вечно чувствует на себе изучающий взгляд. Почти каждый урок и перемену его рассматривают, словно бабочку под микроскопом. В начале учебного года, когда это только началось, Антона это сильно пугало. Было некомфортно, однако он боялся просто повернуться на этого человека и узнать, кто же это, чёрт возьми, пялится на него. Но спустя какое-то время он всё же узнал, кто так до смерти желал рассматривать его на уроке. Рома. Это всегда был он. Именно он пялился на Антона без зазрения совести, не боясь испортить себе репутацию в классе – да что там, в школе. Голова полностью опустела, когда он встретился с ним взглядом как-то раз на уроке. Все звуки резко притихли, и сам Антон будто погрузился в воду с головой, а через мгновение начал безнадёжно тонуть. И даже после того, как он уставился на Рому в ответ, ясно дав понять, что разоблачил его, тот всё равно продолжал с предыханием изучать Антона. Бог видит – Антон не хотел краснеть у всех на виду, но ведь он ни в чём не виноват. Разве он просил смотреть на себя, забыв обо всём в мире? Это он заставил собственное сердце раздирать грудь безумным ритмом? Почему же Антон так сильно волнуется? Это всего-навсего взгляд. Взгляд, блять. Да Пятифан и думать не думал, что повлёк за собой этот глубокий взгляд. Он даже не представляет, сколько раз Антон вырисовывал в альбоме его глаза – такие, сука, зелёные, обычные вроде. Но это если смотреть с одной стороны, а глянешь с другой – там – болотные радужки тёмных глаз, отливающие ореховым оттенком при свете солнца. Он и не такое сравнение может привести, только дайте ему посмотреть в чужие очи подольше. А сейчас как раз выпала такая возможность – Рома ни на секунду не сводит с него мутный взгляд. И плевать, что глаза его поменяли цвет – если они ромины, то Антону будут по душе любые оттенки, переливающиеся в его радужках. В это мгновение Антону в голову приходит иное сравнение: пятифановы глаза походят на алую кровь его врагов, потерпевших поражение. В них плавает блик полной луны, отражается вся вселенная. Вся боль и разочарование. Радость и страсть. Эта красота поражает Антона настолько, что он забывается. Плывёт в своих мыслях, чувствуя, как ноги слабеют, но тяжёлое ромино дыхание держит его в сознании. Интуиция снова бьёт тревогу, крича ему уносить ноги, и Антон наивно слушается. Ступни в зимних ботинках двигаются вяло, словно желе; он выскользает из ослабевшей хватки, ступает на лесную тропу. Ноги не слушаются, больная спина вновь даёт о себе знать. Антон нервно кусает нижнюю губу, а после чувствует горечь крови во рту и зажмуривается. Мир вокруг расплывается – всё вдруг становится похожим на кошмар, из которого никак не получается убежать. А потом Антона внезапно хватают за руку и он задумывается – а хочется ли вообще покидать этот кошмар? И кошмар ли это? – Куда собрался? – слышится за спиной низкий полушепот. Антон медленно разворачивается, слыша, как громко стучит собственное сердце в ушах, и млеет. Чужие глаза стали ещё ярче, будто кто-то вкрутил туда две маленькие лампочки. Или... Или Антону просто кажется? Молчит, взгляд опускает почему-то пристыженно. Голова перестаёт работать, хочется просто позволить другому управлять его телом, как куклой. Антону плохо, он практически не чувствует рук и ног, и ему необходимо почувствовать человеческих контакт. Любой, просто... Пожалуйста. Лицо перед ним сыто скалится. Рома будто высосал из него всю энергию, но при этом заставил сердце качать кровь быстрее, а дыхание сбиться. Эти ощущения вскоре полностью заменяют его дурное состояние. И в какой-то момент Антону становится так хорошо, что он позволяет себе приблизиться к глубоким глазам и горячо выдохнуть в чужие губы. Игра продолжается. – Почему у тебя такие большие зубы? – со слабой ухмылкой выдавил он, глядя на широкий оскал. Твою мать, всё заходит слишком далеко. Теперь Антон провоцирует Пятифана на безумные действия, пока тот наваливается на него ещё сильнее, сжимая руки на вздрагивающей спине. Теперь игра похожа на голодную схватку, и Рома со стопроцентной вероятностью выйдет из неё победителем. Однако, Антону больше не страшно – напротив, даже интересно. Но когда Рома наконец отвечает на поставленный вопрос, ему, на какой-то момент, снова становится тревожно. В низком тембре голоса проскальзывает нотка хитрости, с которой волк собирается напасть на жертву, после того, как втёрся ей в доверие. И это пугает до дрожи в теле, до урагана в сознании. Инстинкт самосохранения бьёт тревогу, однако Антон не отступает; напротив – решает заглянуть в пасть голодного хищника. Страх бьёт набатом в сердце, но любопытство и какое-то лакомое предвкушение берёт над ним верх. Он задумывается: точно ли это игра, а не продуманная ловушка? – Чтобы скорее съесть тебя! – рявкнул Пятифан, сверкнув алыми глазищами в темноте леса. И вдруг, Антон, что до этого момента ошарашенно глядел в лицо напротив, почувствовал тяжёлое дыхание на своей шее. Ему не составило труда понять, что Рома, заметив, как тот отвлёкся, приблизился к нему вплотную, и теперь едва ли не целует его горло. Рваные вздохи на голой коже кружат Антону голову – ещё чуть-чуть, и он точно сойдёт с ума. В животе всё нещадно печёт, и Антон замирает, стоит только услышать надрывный, хрилпый шёпот, тотчас обжигающий ухо: – Да не съем я тебя, не боись, – Точно прочитав его мысли, усмехается Пятифан, – разве что попробую... У Антона в голове все мысли сгорают окончательно, как только сухие холодные губы касаются его кожи на шее. Он сглатывает, а по вздрагивающему кадыку проходится медленно шершавый язык. Остаётся только звенящее «он сожрёт меня», подкрепляемое чёрно-белыми картинками, созданными воспалённым воображением Антона – в них Рома яростно впивается в горло острыми клыками, упиваясь его горячей кровью, вцепившись в дрожащие плечи до побеления костяшек. Это же... Это бред? Нет. Не может быть, чтобы он просто взял и... Голубые глаза распахнулись от сильной боли в шее. Судороги охватили всё тело, хотелось заорать во всё горло, однако из Антона выходил только жалобный хрип. Ему не показалось – Пятифан укусил его, прикрыв глаза в наслаждении. Его зубы лишь слегка вошли в нежную кожу, почти что царапая, но боль была неприятно сильной. Антон тут же вскрикнул, напрасно пытаясь высвободиться из крепкой хватки одноклассника. И глаза тут же защипало от слёз; он откинул отяжелевшую голову назад, а из горла своевольно вырвался стон, слабый и тихий. Неизведанное ранее чувство охватило всё его нутро; жар волнами прошёлся в груди. Ему было безумно больно, но агония постепенно стихала – её заглушала приятная тяжесть внизу живота. Антон сдавленно мычал, уткнувшись в кожаную куртку, и ничего не мог с собой поделать. Укус на шее слабо пульсировал, слабость в ногах усиливалась, а веки тяжелели. Но ему совсем перехотелось спать, и теперь совершенно другие потребности оказались в приоритете: Антон желает знать, почему Рома укусил его. Это пугает его, ведь догадка – такая странная и сказочная, всё ещё крутится в голове. Она не даёт Антону покоя ровно с того момента, когда он встретился с красными глазами в темноте. И всё было бы более-менее хорошо, поскольку бояться такого – абсолютно нормально. Только вот, Антону уже не так страшно, как пару минут назад. А желание сделать что-то неправильное завладевает его разумом бесповоротно. Пелена возбуждения застилает радужки потемневших Антоновых глаз, когда он чувствует, как руки скользят по его спине, сжимая ткань куртки меж пальцев. У Ромы в глазах черти пляшут, и Антон всё же делает для себя вывод, который должен был сделать ещё при первом взгляде на чужой алый блеск – весь Пятифан – самое настоящее исчадие ада. Дьявол, притворяющийся кем-то другим. С самого начала было понятно, что ему трудно сдерживаться. И Антон пытался заглянуть в его мысли, разузнать, чего же тот так сильно желает, но всё было напрасно. До тех пор, пока Рома не вцепился в него, голодно кусая холодную шею. И сейчас он, наконец, понял, что это было. Пятифан хотел его. И это желание только усиливалось, стоило Антону согласиться на его игру. Ему, может, и стоило быть чуть осторожнее и сдержаннее, но азарт, внезапно нахлынувший на Петрова, окончательно рязвязал ему язык. Как же, чёрт возьми, любопытному зайцу можно устоять перед раскрытой пастью волка в такой ситуации? К сожалению или к счастью, Антон понимает, что больше не в силах контролировать себя. Он просто закончился. Дрожащие руки цепляются за ромин затылок, и тот, с вызовом заглянув в мутные глаза, победно скалится, наваливаясь на Антона всем телом. У Петрова в глазах всё плывёт и мажет, но в сон, на удивление, больше не клонит. Воспалённый разум шепчет ему продолжать, и Антон, безоговорочно соглашается. Игры – это, конечно, интересно и увлекательно, однако он уже наигрался – теперь ему мало простых слов. Антон и сам не осознавал, в чём нуждался столь долгое время. И когда он, наконец, впился остервенело в чужие губы, всё встало на свои места. Это – и есть то, чего ему так не хватало. Касаний и желания, которое от него так тщательно скрывали. Но зачем, если сейчас, когда спустя столько месяцев ожидания, занавес открылся, стало так хорошо? И Рома, почувствовав нетерпеливое касание к своим губам, ещё сильнее сжал пальцы на антоновых плечах, целуя так же жадно и неудержимо. В Антоне не остаётся ничего, кроме нездорового удовольствия, что течёт по венам и артериям, прямо в его сердце. Холодные губы сильно контрастируют с горячей кровью – она горчит и вяжет, стекая по подбородкам на шею. А Пятифан целует всё напористее, и с каждой секундой его терпение куда-то испаряется, а голод лишь усиливается. Ему до безумия сильно хочется прикусить чужую губу, снова ощутить тёплую терпкую жидкость на зубах, увидеть, как вздрагивает в его руках Антон. Но Рома и так слишком перестарался, укусив того в шею, а потому, приходится держаться из последних сил. Ведь он правда не хотел причинять Антону боль. Антону – такому родному и искреннему. Антону, который почти всегда идёт на уступки Роме, соглашаясь на все его авантюры, какими бы безумными они не были. Антону, что ворчит, когда Пятифан отвлекает его от выполнения домашней работы, но улыбку на глупости Ромы сдержать не пытается. Антону, безумно талантливому, отчего часто, Пятифан, увидев его рисунки, на эмоциях выпаливает что-то смущающее. Он ведь его всё – друг, сердце, просто кореш, и горячо любимый человек. Пятифан, конечно, долго принимал свои чувства, и иногда даже до самобичевания доходило – Бяша тогда долго его в нормальное состояние приводил. И сколько бы не твердил самому себе, что плевал он на общественное мнение и всё это – просто его личные устои и принципы – всё равно будет вспоминать все те гадости про таких как он, что говорил ему отец в далёком детстве. Ну конечно, Роме не плевать. Откуда тогда эта ненависть к людям с другой ориентацией, а потом и ненависть к себе? Принятие было долгим и очень, очень мучительным. Но вот он – целует своего лучшего друга, влюблённость, и кажется, всё не так уж и плохо. Даже хорошо – так хорошо, что рассудок замутняется, а плохие мысли и вовсе пропадают. Однако, в какой-то момент голос отца в подсознании выкрикивает болезненное «педик», попадая прямо в сердце – туда, где все эти отвратительные мысли мариновались. И Рома действительно думает остановиться, перестать делать это. Однако мягкие губы Антона, его горячие ладони, поглаживающие ромины щёки, да и весь Петров в целом – возвращают его на землю, так и крича о том, как всё происходящее, на самом деле, правильно. И атрофированное, неживое сердце Ромы словно снова бьётся, разрывая грудную клетку ритмом – он будто опять чувствует себя живым. Антон расцеловывает лицо Пятифана, будто стараясь согреть мертвенно ледяную кожу своими горячими устами. Что-то внутри Ромы сжимается при каждом прикосновении, трепещет, стоит Антону блаженно выдохнуть ему в губы. Заставляет его вспомнить, какой на самом деле Петров мягкий. Тёплый, словно ласковый кот, прижимающийся к ногам спинкой. Но это не становится проблемой для Пятифана, полного животного, почти что хищного желания, так сильно презирающего телячьи нежности, напротив – Антона хочется целовать всё больше и больше, до онемевших губ. Его хочется любить. Именно с этими мыслями Рома сжимает его в страстных объятиях, вырывая из Антона слабый стон. Кровь на губах всё не остывает – только разгорается, скользя меж их устами, растекаясь по подбородкам вместе со слюной. Кожа Пятифана нагревается под тёплыми подушечками пальцев Антона, и весь он горит, а огонь его переходит на Петрова. Тому, может, и будет стыдно за свои разгоряченные действия, но это потом. Сейчас его заботит только Рома, и то, с какой силой он оттягивает светлые пряди волос на затылке в порыве страсти. Они не могут насытиться друг другом, рвано вдыхая воздух, сминая желанные губы в исступлении. Всё сейчас превращается в горяченное марево, а холодный зимний воздух вмиг становится жарким, будто вместо полной луны на них смотрит яркое солнце. Оно сжигает их щеки и рты, наполняя самой сильной жаждой, чуждой жителям Тайги. Антон сходит с ума, стоит Роме пройтись по его зубам языком, а затем достать до нёба. Это кажется сладкой пыткой, и Петров желает, чтобы она не заканчивалась как можно дольше. Пятифан высасывает из него всё плохое, вбирая в себя, оставляя Антону только хорошее, только самое сладострастное удовольствие. И Петров упивается им, мычит беспомощно, чувствуя, как ромин язык обжигает рот и губы, словно стекая по горлу кипятком. Голову от Ромы уже не просто кружит, а трясёт, и все ощущения смешиваются в одно большое «хочу». Антон отрывается от чужих губ всего на мгновение, шепчет возбужденно, придушенно, оперевшись о его чело: – Ты мне так сильно нравишься, Ром, И обычно чёрствый, грубый Рома, скупой на любые положительные эмоции, который вечно встревает в драки с другими школьниками и не слушается учителей, ломается. И озлобленный голос отца вдруг исчезает в ту же секунду, заменяя собой искренний шёпот Антона. Пятифан чувствует себя прирученным волком, чьи злые, хищные глаза вмиг теплеют, стоит им завидеть доброго хозяина. Это Петров сделал его таким – чувственным, любвеобильным и человечным. И вдруг, на бледных вампирских скулах словно бы появились отголоски человеческого румянца. Рома поднял опьянённый взгляд на Антона, и, крепко прижав его ладонь к своей груди, улыбнулся так, как никогда никому не улыбался – ласково. – Ты мне тоже нравишься, Петров.