Kapellmeister

Над землей мороз, Что ни тронь-все лед, Лишь в душе моей весна! Грязь противно чвакает под моими ногами, заставляя мою душу набирать еще большую направленность к лету, где нет этой противной распутицы. Везде, где пришлось пройти моим уставшим ногам я постоянно сталкивался с этим препятствием, которое природа будто бы в наказание воздвигла для человеческих ног. Лужа, снова лужа… я уже сбился со счета, который вел с самого начала своей дороги. Сапоги мои уже давно просили ласки со стороны рук хорошего обувного мастера. Все таки армия великого Князя Мюнхенского и Лейпцигского весьма слаба насчет обуви, что, впрочем никоим образом не влияло на общий патриотизм ее солдат. Город встречает меня в полном молчании далекой, старой разрушенной кирхи, явно относившейся еще к той самой забытой цивилизации, о которой добропорядочные граждане Германского Империума никогда не станут говорить ни на хмельном пире, ни в отрешенной от обычных условностей игре в карты. Дорога никак не улучшается. Сколько бы я отдал за то, чтобы никогда не идти сюда. Но, как и большинство молодых людей, в свои двадцать три года я не вполне был хозяином своей доле. Впрочем, армия это именно та структура, в которой ты будешь подчиняться кому либо, вне зависимости от своего звания. Разница только в том, что чем меньше твое звание, тем меньше будут занимать твои отчеты о проделанной работе. -Гер поруччик, садитесь подвезу! С трудом выныриваю из своих раздумий и только теперь вижу, что позади меня, полностью погруженного в свои раздумия постоянно ехала повозка, запряженная старой, едва идущей кляче, по которой, по совести говоря, уже весьма давно плакала скотобойня. Впрочем, если подвергнуть рациональному суждению внешность того, кто решил его подвезти, вряд ли он сможет достать себе новую лошадь. Слишком уж бедно одет. Судя по манерам и по тому, что со спины умудрился определить его звание, в свое время служил в армии княжества. Невысокого роста кареглазый брюнет лет сорока помогает мне влезть на повозку и я обнаруживаю, что в его руках весьма сильная хватка. Одет он был в лохмотья, которые, должно быть, некогда служили роскошным каптаном на плечах у какого либо барина. На ногах были валенки, полученные в результаты варварского обрезания армейских сапог, что заставляет меня неодобрительно скривиться. Я не слишком то люблю когда так относятся к армейскому обмундированию, дорогому моему сердцу. -Спасибо, друг,- говорю мужику, доставая кисет. Если он курящий, то должен оценит такую степень благодарности. Мужчина одобрительно крякает, а потом достает из кармана коробочку с папиросной бумагой. Я принимаю ее, после чего скручиваем две большие самокрутки. Чиркает спичка, и мы оба закуриваем, выпуская дым. Мне казалось излишне нелогичным то, что мой новый спутник до сих пор не полюбопытствовал тем, куда я, собственно, направляюсь, должно быть считая это понятным. -И неужели тебя не интересует куда ты меня везешь?- спрашиваю я от него. Мужик комично пожал плечами и шмыгнул носом, одновременно растирая по лицу обильное количество сажи. Оглянувшись за его спину я увидел весьма много самых разнообразнейших кованных железных и медных изделий. По видимому, это был один из кузнецов, которые съезжаются из окрестных сел на торговлю, зарабатывая на сем деле весьма приличные деньги. -Здесь нет никакой тайны, ваше благородие,- мужчина поправляет лохмотья- вы шли явно в направлении города, и засмотрелись на старую кирху. Кстати, там и до сих пор идет служба, кроме, разумеется, зимнего времени. Крыша никуда не годится, а мастеров, которые бы ею нормально занялись у нас, к сожалению, нет. Я оглядываюсь по сторонам. В нескольких милях от нас к востоку, в дали, едва различимой для моего острого, как утверждал наш полковой врач, глаза, видны поля, заросшие травой высше среднего человеческого роста. Такое меня удивляет, потому что я получаю весьма приличную цифру пытаясь прикинуть, сколько свободной для посевов хлеба площади пропадает под этим травянистым покровом. -А что это за поля такие?- спрашиваю у мужчины, который блаженно улыбается, должно быть от армейского табака-Почему же они пустуют? Глазу было бы куда приятнее видеть как здесь колосятся хлеба. -И не только глазу, гер поруччик,- отвечает мужчина- еще и желудку. Эти поля являются причиной голода, который стал настоящим бедствием здесь. Они непригодны к посеву. Эти поля церковь называет проклятыми, потому что они даже светятся по ночам. Я прячу улыбку в сизом табачном дыме. Церковь всегда показывалась таким вот простым крестьянам как собрание ученных мужей, которые могут объяснить и истолковать все. Впрочем, так оно и было, потому что даже если находилось что то, что церковь не могла истолковать никаким образом, то это тут же толковалось вмешательством либо со стороны неба, либо же со стороны ада, в зависимости от того, как оно воспринималось измученными человеческими душами. Что касается светящихся полей, то для меня это вовсе не чудо. Ранее, когда наша армия вела доблестные боевые действия в Пруссии, я уже был свидетелем таких вот явлений. Поля, которые светились неестейственным светом по ночам. Те, кто находились слишком долго во владении этого свечения страдали болезнью, весьма напоминавшей проказу. Мало того, водились в этих полях существа, которые вряд ли будут когда либо описаны в официальных пособиях и учебниках по анатомии. Существа сии были весьма кровожадны и опасны. Поразить их из кремниевого ружья было трудно, порой, практически невозможно. Больше солдат полягло именно от таких существ, чем от повстанческих банд, которые обходили эти места и поступали мудро. Толки касательно этого свечения в наших рядах ходили самые разные. Конечно, большинство и действительно думали, что это испытания, посланные на наши головы самим Господом Богом, дабы доказать наше право называться высоким званием Немецкого солдата. Я посмеивался над такими людьми, потому что и сам не верил в существования Бога. Уж слишком легко им манипулировал бренный человек, которого величали его созданием. Имя Бога использовалось в церкви, в пропаганде, в благословении наших штыков и пороха и в проклятии на оружие и головы солдат противника, который верил в Бога точно таким же образом, только слегка изворачивая его под свою пользу. Удобно, но до чего же лицемерно. Впрочем, стоит вернуться к светящимся полям. Полковой доктор, тот самый, который диагностировал что у меня весьма острое зрение, говорил что сему явлению должно быть дано научное объяснение. В поисках такового он часто пропадал на этих полях, пока не получил конкретное взыскание от гера оберста. После этого поиски сошли на нет и вскоре и вовсе прекратились. С задачей доктора справился ефрейтор Браун, отдавший нашей армии более пятнадцати лет. Говорят, что когда то этот до квадратуры широкий в плечах великанского роста бородач готовился стать «весьма образованым человеком», что в глазах простых солдат было эквивалентно даже семи классам образования, вроде меня. Именно он, прошедшись по полям, притащил к нам в землянку несколько необъяснимых вещей, выполненных из странного, мягкого материала. Эти вещи светились и отображали на себе какие то несовсем понятные, как для наших разумов, цифры. -Что вы это приволокли, гер ефрейтор?- вопросил я у него немного повышенным тоном- вы хотите чтобы меня прибил оберст за ухудшение здоровья солдат? Браун смерил меня взглядом, в котором читалось и почтение к старшему по званию, накрепко внушенное с помощью палочной дисциплины, субординацией, смешанное с покровительским отношением к младшему по возрасту. -Гер поруччик, это то, что я нашел на светящихся полях, тех самых, которые у нас в нескольких километрах на запад. Это осталось от той бывшей цивилизации. В этих словах он проявил большую неосторожность. Я, конечно, боясь того, чтобы на меня не доложили, устроил ему взыскание, чисто для отвода глаз. Это не помогло Брауну. В один момент ко мне пришли с полковой комендатуры, и забрали его. Как раз с того момента Брауна более не было в нашей землянке. С тех пор, о Светящихся полях не говорили, памятуя о том, чем это кончилось для ефрейтора. С трудом отрываюсь от своих воспоминаний обжигаясь недавно скрученной сигареты, выкидываю окурок. Попутчик мой улыбается, обнажая желтые, поросшие коричневыми камнями зубы, смотря на меня. -Чем планируете заняться в этом городишке?- спрашивает он. Мне бы впору сказать ему о том, что этот вопрос ни коим образом не должен его волновать, потому что я человек военный, однако, естейство мое, как и у всякого, произошедшего из простого народа, протестует против этого. Ничего секретного я здесь делать не собираюсь да и государственно важного похоже тоже, значит, не стоит чваниться и сразу рассказать о том, зачем я на самом деле здесь. -Я приехал сюда в качетсве управляющего для князей фон Каувиц,- говорю я беззаботным тоном- Его Высокопревосходительство интересуется этим городишком. Говорят, здесь есть прекрасный театр. Его жена и дочь, которых я не имел чести видеть, являются большими поклонницами этого изобразительного вида искуства. Мужчина смотрит на меня с нескрываемым уважением и снимая с головы свою шапку извиняется насчет того, что был излишне прост в общении со мной. По соображению бедолаги я уже был весьма значительной персоной. Впрочем, сам я себя таковым не ощущаю. Генерал-лейтенант почему то порекомендовал меня в роли управляющего князю, который был его давним другом. Почему именно я, который был неприметной серой мишью в окружении более талантливых офицеров, для меня было совершенно непонятно, однако теперь я был вынужден покинуть расположение своей части и торохтеть сэтим кузнецом на его кляче. Эх, князь, знал бы он сколько верст я отмахал на своих ногах, прежде чем судьба позволила случиться сей замечательной встрече к моменту полной потери всякой надежды. А попутчик мой по прежднему смотрит на меня с большим уважением. Должно быть, уже завтра, находясь в обществе таких самых как он, он будет рассказывать о том, что он вез самого гера управляющего. -Так вы теперь станете комендантом города?- спросил он-Конечно, не мое это дело, но нашего старика куда денут? -Никуда,-говорю я, внимательно наблюдая за дорогой- я не собираюсь смещать нынешнего коменданта с его должности. Я же говорил, что я просто буду вести здесь те дела, которые князь мне прикажет. Честно говоря, я совершенно не представлял себя в роли делового человека. И это даже несмотря на то, что еще будучи школьником я умел выкрутиться из любой ситуации, а также помогал матери торговать на базаре. Большинство пророчествовали мне карьеру торгаша, но, я упорно шел к своей мечте, пока в один прекрасный момент,я сдал экзамены в специальную школу для офицеров. Подвода останавливается и кляча устало фыркает. Я, успев порядочно разомлеть от поездки уставился на подвезшего меня недовольным взглядом. Мне отнюдь не хотелось идти далее пешком. -Извините, ваша бродь,- он снова снимает передо мной свою шапку- но дальше вам прийдется, похоже, идти на своих ногах. Уж не обессудьте, барин требовали поскорее вернуться. Я улыбаюсь и отсыпаю кузнецу немного табака со своего кисета, после чего встаю с подводы. Мне сильно повезло не оказаться в луже, находящейся в двадцати метрах от меня. Не то чтобы я болен нарцисизмом, однако я не смог удержать себя от акта самолюбования в отражающей мой образ мутноватой воды в луже. Я видел поднянутого парня, с гладко выбритым лицом и пробивавшимися офицерскими усами, облаченного в красивый синеватый камзол с красно-зеленой окантовкой. На петлицах два вертикальных квадрата, говорящие о моем звании, на камзоле два железных креста и несколько медалей, характеризовавших мое геройское прошлое. Глядя на эту холенную физиономию можно было подумать, что сей офицер своим карманом может оплатить покупку всего этого Богом забытого городка. На деле же, все мое имущество состояло из камзола, армейских сапогов, весьма сильно просивших каши, расшитого платка, двухзарядного револьвера, шпаги, а также кошелька. Последняя вещь, которая могла бы быть потенциальным кандидатом на вместилище моих несметных богатств, на самом деле уже давно не утруждалась приятным весом денег. Сейчас там была сумма, которую я, как боевой офицер не мог озвучить даже мысленно, потому что любой более-менее приличный человек тут же сказал бы мне о том, что с таким финансовым состоянием я вполне могу посоревноваться с бедняками. Я поворачиваюсь в сторону того, кто привез меня сюда. К моему большому удивлению, он до сих пор на месте и не спешит ехать по своим делам, с интересом меня рассматривая. На секунду в душу даже закралось ощущение того, что я на самом деле просто нарисован чьей то необычайно умелой, как казалось моему самолюбию, рукой. -Гер поруччик, театр в нескольких кварталах отсюда.- говорит мне кузнец улыбаясь. Должно быть, те несколько секунд, которые я тратил на самолюбование он терпеливо ждал, когда же я задам ему такой вопрос. Я подхожу к нему поближе и весьма внимательно слушаю его объяснения к предстоящему маршруту. Удовлетворенно ему кивнув и пожав руку, что вызвало у него, должно быть, целую бурю удивления, я пошел в направлении театра, с иронией любуясь очертаниями разрушенной кирхи. Вряд ли Бог настолько велик, если позволяет чтобы место, с которого возносятся возгласы десятков, сотен молящихся к нему находилось в таком состоянии. Даже если он и действительно есть, то ему совершенно нет никакого дела к тем червякам, которые самоуверенно называют себя Его детьми. Глаза уныло скользят по разрушенным кварталам города. Когда то, это были конструкции, которые должны были внушать молчаливое перед ними преклонение. Теперь же, вызывают только горькую усмешку. Колоссальной величины каменные муравейники, разрушенные чем то еще более мощным, чем они сами. Наследие от Бывшей Цивилизации, крупицы знаний о которой прочно зацепились за извилины умудренных мозгов церковных служителей, а также не слишком разветвленные мозги мародеров, которые ходят по разрушенным домам и светящимся полям, принося в жертву свое здоровье, а порой и жизнь. Шеренга бедняков, которые сидят возле одного из муравейников, острие которого упирается буквально в небо. Нищета, на фоне вечного величия, разрушенного по причине цивилизации, у которой, если верить проповеди церковников Всевышний отобрал разум, заставив воевать друг с другом. Сколько лет этому зданию? Может сто, может двести, а может и тысяча. Одно можно с уверенностью говорить точно: здание сие, судя по количеству непонятных приспособлений, которыми было напичкано, а также по самой манере посторойки было построенно точно до Эпохи Забытия. Именно так ученные мужи, попавшие в опалу церкви называют ту самую эпоху, при которой человечество вынужденно заново переживать свою историю. За такие мысли, скажи я их кому нибудь, я бы точно стал узником Церковного Ордена, являвшему из себя склизкого спрута, протянувшего свои щупальца в сознание каждого обывателя. Простой сын торговки все таки был офицером, посему имел доступы в салоны, в которых мои собратья по мундиру увлекались девицами весьма сомнительного поведения и морали, или же эзотерикой-понятием, в которое нынче входило все, что хоть как то касалось Былой Цивилизации, или же и тем и другим. Так как с деньгами у меня были большие проблемы с самого его детства и отца своего я никогда не знал, то карты и девицы стали непозволительной роскошью для меня в финансовом плане. Именно поэтому я был принят в круг старших, умудренных опытом офицеров, которые охотно приняли младшего, интересующегося тем же что и они, считая его редкостным самородком. Предательски урчит в животе. Все таки, это самый ненасытный орган в моем организме, и ему в отличии от всех остальных не скажешь, что на удовлетворение его потребностей у меня в данный момент нет денег. На меня с надеждой и какой то гордой ненавистью взирают глаза оборванного, грязного нищего, одетого в длинные лохмотья. Непропорционально длинные его волосы закрывали все лицо. Он тянул ко мне руку. Я прохожу мимо него, всем видом показывая, что отошел от него в общественной иерархии весьма далеко, хотя истина, если измерять положение в обществе финансовым эквивалентом, была прямо противоположной. Я был не на много его богаче. Присмотревшись к монетам у него в рванной шляпе я понял, что может быть, я даже беднее. Рассуждая по совести, мне бы впору самому снять свою нумерованную фуражку и сидеть с нею здесь, в ожидании людских пожертвований. Насколько же комично будет выглядеть нищий в униформе поруччика с двумя железными крестами и орденом Змеи, а также пятью медалями. Только такое представление удерживает меня от того, чтобы не поступить таким образом. Выхожу на ту улицу, на которой должен был распологаться театр. Несколько полуразрушенных муравейников, к одному из которых канатом привязан ужасный летающий агрегат сигарообразной формы. Было совсем непонятно какая сила обеспечивала его положение перпендикулярно по отношению к земле. Между домов обнаруживаю небольшую выемку, в которой вижу странную постройку. Некогда построение наверняка обладало огромной роскошью, что я никак не берусь отрецать. О этом говорило большое количество самых разнообразнейших скульптур, которые стояли и вдоль лестницы, из полуразрушенных мраморных ступеней и по обеим бокам двери. Ангелы, с крыльями, покрашенными слоем облезшей золотой краской. И все таки, в который раз удивляюсь тому, насколько же понятие роскоши на самом деле близко к константе. Даже при такой мерзости запустения она все равно сохраняет свое величие и по прежднему привлекательно для человеческого глаза. Постройка полуразрушенного театра являет мне странный контраст. Я вижу кареты, обставленные так, что я даже боюсь представить сколько денег ушло на ту или иную господскую колесницу. И совсем рядом, всего то в нескольких метрах от меня можно было увидеть целую шеренгу из нищих, которые держали в своих руках самые разнообразные головные уборы в ожидании подаяний со стороны людей. От этого становилось жутко и противно. Тем не менее, я должен пройти в театр. Мне еще нужно написать отчет князю и сделать это сегодня вечером. Я иду по ступеням, видя как на моей персоне в большом количестве заостряются взгляды со стороны прекрасной половины человечества. Что ж, я и действительно не дурен собой, чтобы привлекать к себя внимание девиц и более зрелых, но незамужних, по каким то причинам, дам из знатных семей, однако вряд ли их родственники одобрят мою с ними связь, если узнают о том, чей я сын и сколько у меня за душой денег. Да и их самих вряд ли заинтересует продолжение отношений со мной, когда я сообщю им о таком факте. Судя по количеству собравшихся, должна была начаться опера, на которую съехались все аристократы. Я подхожу к доске объявлений, в пяти метрах от которой восседает нищий с протянутой рукой и смотрю на нее. Так и есть, будет проходить опера с длинным, ничего мне не говорящим названием. Сюжет ее должен был перенести зрителей к возвышенным чувствам двух влюбленных, которые живут в самый настоящий Золотой Век. Фыркаю от самой наивности сюжета. Неужели на этот бред готовы тратиться все эти роскошно одетые люди. Готов поспорить, что они не потратили бы даже медной монеты если бы я написал пьесу о реальной жизни. Хотят отвлечься, убежать от того, от чего убегать бессмысленно и бесполезно. Одним словом готовы делать все что только угодно, лишь бы ни коим образом не решать проблем, с которыми они столкнутся. Лишь бы не строить тот Золотой Век, на который они охотно приходят посмотреть. У них же есть на это деньги. Неисправимо жуткий парадокс сего мира: деньги в большом своем количестве попадают к дуралеям, у которых совершенно нет мозгов на то, чтобы смекнуть куда именно их девать. Впрочем, мне не суждено развивать эту философскую и финансовую дилему наедине с единственным безопасным на такие темы собеседником-самим собой. Я слишу крики зазывал, одетых в красивые, золоченные униформы изможденных мужчин с голодными физиономиями, которые охотно променяли бы весь тот внешний блеск, который почти наверняка принадлежал театру, на простую пищу. Эти люди кричат о том, что число билетов весьма ограничено, и что если кто то еще не купил, то стоит купить. Жаль, что князь, которого я так и не увидел решил не давать своему управляющему даже самой маленькой суммы денег. В то время как я должен был попасть на эту оперу, хотя бы для того, чтобы просто написать ему отчет. Интересно, во сколько обойдется мне это удовольствие? После того как я увидел цену, живот мой, пострадавший от голода и предвкушавший его продолжение, если я потрачу такие деньги буквально взвинтился и у меня перед глазами поплыли разноцветные круги. Я, который совершенно ничего не смыслю в опере, который никогда в ней не был, и не любил ее как искуство должен был отдать деньги, предназначавшиеся исключительно на насыщение моего чрева. И тут уже даже не помогли мне проповеди сельского священника о том, что чревоугодие-грех. С каждой секундой моего принудительного поствования я все сильнее был готов броситься в пучины сего неимоверно сладкого, как казалось мне, греха. -Для вас эта сумма запредельная, гер поруччик?- с прокуренным смешком тихо вопросили меня сзади. Что вопрос прозвучал тихо, это я понял потом. Изначально же мне, который был готов подраться с тем негодяем, у которого хватило бы смелости заявить мне о том что я не в состоянии купить данный театр со всем его величием, показалось, что он был задан неимоверно громогласно и я был готов броситься на своего обидчика. Передо мной стоял долговязый, гораздо более высший по росту нежели я мужчина, с полностью седыми бакенбардами, явно имевший более шести десятков лет своей жизненной летописи. Живые зеленые глаза, глубоко посаженные на этом покрытом морщинами старческом лице блестели словно у мальчишки, которому дали рождественский пряник. Одет он был несколько странно. На нем был тяжелый кожанный плащ, под которым были обыкновенные лохмотья в виде серой клетчатой куртки с карманами, которые более напоминали два весьма вместительных мешка, просто пришитые к куртке. Под курткой, на которой не было даже намека на пуговицы находился вылинялый, штопанный во многих местах сюртук, под цвет ей и галстук. На руках у него были аккуратные перчатки из кожи, явно стоящие намного дороже, чем вся та одежда, которая была у него под плащем. Я молча киваю. Не хотелось бы чтобы надо мной, служившим, мало того, воевавшим человеком начал насмехаться какой то обыкновенный старик, который сам не намного богаче меня самого. Впрочем, судя по мудрым морщинам и сочувствующей улыбке, насмехаться надо мной никто здесь не планировал. -Это хорошо что вы пришли к сему храму искуства, чтобы посмотреть на величие его!- хвалит меня старик-И мой долг помочь вам, просто, безвозмездно, как человеку. С этими словами он достал из карманов своей нижней куртки бумагу, на которой что то было написанно жирным, маслянистым шрифтом и подал ее мне. -Это ваш билет,- говорит он- не волнуйтесь, у меня есть свой. Когда будете сидеть на опере, обратите внимание на музыку.- сказал он и исчез…. Я сидел в полуразрушенной ложе, в которой кроме меня находилась семья, взгляды всех членов которой полностью сконцентрировались на мне. Девица, которая была дочерью семейства смотрела на меня с интересом, женщина постарше с надеждой, а отец семейства и вовсе взирал так, словно я сам набивался на кандидатуру зятя их почтенного семейства. И вот, началась сама опера. Разъехались кулисы и перед оркестром вышел человек одетый в жутко дорогой чорный костюм, с ослепительно белой, накрохмаленой рубахе, при галстуке, в лакированных черных штиблетах. Присмотревшись к нему своим взглядом я понял, что перед мной тот самый старик, который стал моим благодетелем, пожертвовав мне билет на оперу. Вот это да! Он совершает несколько движений своей дирижерской палочкой, напомнив мне чем то своего полкового капельмейстра. И после них полноводной рекой в зал хлынули звуки оркестра. Если бы кто то через несколько часов спросил меня о содержании оперы, я бы посмотрел на него с выпученными рыбьими глазами и не смог бы ответить ничего вразумительного. Я и действительно не помнил о том, какие по мнению автора оперы могли быть проблемы у людей, которые живут в Золотом Веке. А если у них и не было каких то проблем, тогда зачем же нужно было писать про них оперу? Иными словами, меня совершенно не заботил сюжет только что виденного мной театрального представления. Я был поглощен музыкой, которую издавал оркестр под вдохновленные движения дирижера. И этот действовал так, словно оркестр был частью его организма. Под его движения рук, то размашистые словно у мясника на бойне, то аккуратные, словно у девушки, в обьятьях мужчины, выходила музыка, величие которой мой бренный разум не был в состоянии постичь или, хотя бы, подобрать слова для того, чтобы выразить мои чувства касательно всего того, что я видел, а точнее, слишал. Я словно побывал в другой вселенной. Стараниями бесценного дирижера я был перенесен в тот самый Золотой Век, о котором рассказывалось в опере, содержание которой я, к стыду своему, практически полностью проспал, за исключением тех редких моментов, когда была слишна эта поистине божественная музыка. После представления, под недовольное ворчание матери семейства о том, что я-бесчувственный чурбан, который не в состоянии постичь всего величия оперы, а также под неодобрительные взгляды ее дочери, на которые мне, к слову, было совершенно наплевать, я встал, водрузил фуражку на непослушные свои кудри, после чего поспешил покинуть ложу. Куда идти дальше я не понимал. Главным вопросом для меня было место предстоящего моего ночлега. На эту элеметарную человеческую потребность мне тоже не было выделено ни единной монеты из руки князя. Собственно, ничего необычного в этом не было, потому что на фоне князя я и действительно выглядел преничтожнийшей личностью. Да и гордость моя не позволила бы мне просить у него денег. Гордость, или ничтожество раба, которому постоянно внушают, что он- свободная личность. -Господин поруччик, куда вы так торопитесь?- послишал я голос у себя за спиной-У вас же еще вся жизнь впереди. Поворачиваюсь, удостаивая моего благодетеля широчайшей улыбки, на которую только были способны мышцы моего лица. Он этого заслужил куда больше, чем те дамы, которых я должен был удостаивать этого жеста из вежливости. -Господин дирижер, мои вам поздравления,- говорю я с чувством- вам удалось свершить нечто гениальное. -Гер капельмейстр, с вашего позволения,- говорит он приняв стойку человека, явно служившего в армии- и я просто выполнил работу, за которую мне платят и не более того. Кстати, вы не ответили мне на вопрос, куда же вы так спешите, господин поруччик? Я пожал плечами. Что мне ему ответить? Мне даже негде написать отчет князю и письменные принадлежности, необходимые для этого у меня полностью отстутсвуют. -Сам не знаю, гер капельмейстр,- говорю я с легкой иронической улыбкой- впрочем, будь бы у меня здесь знакомая девица, я бы знал куда идти. Капельмейстр смеется и доставая из кармана кисет быстро сворачивает довольно толстую сигарету из табака, по крепости никак не уступавшем моему. Потом прикуривает от таких же дешевых спичек и улыбается мне ровными, желтыми от курения зубами. -Я так и доложу Его Высокопревосходительству господину Йогану Генриху Фридриху фон Кауцу что у него управляющий еще тот донжуан. Лучше, пускай, побережет свою дочь от встречи с вами.- говорит он с прищуром, между несколькими затяжками. У меня невольно пробежал нервный холодок по спине. Откуда моему новому знакомому может быть известно мое нынешнее назначение? Я полез за своим кисетом, паралельно одарив его вопросительным взглядом. -Я здесь далеко не последняя личность, пускай и сижу в этом городке только два года,- говорит он сделав еще несколько больших затяжек- меня все здесь знают и я знаю всех. Князя, в свое время тоже знавать приходилось. Но, даже мои надежные источники информации не расскрыли мне вашего имени. Пора исправить сию досадную ситуацию. -В таком случае извольте сначала вы,- я исторг из себя немного нервный хохот. -Что ж,- капельмейстр улыбнулся мне- меня зовут Апрелий Штайн. Ваша очередь. -Поруччик Макс Фобор,- не понимаю почему, я отдаю ему образцовый салют, словно передо мной стоит генерал, а не дирижер в провинциальном театре. -Фобор? Отца, часом, не Авель ли звали?- спросил капельмейстр с неожиданно сузившимися глазами. -Да,- подтверждаю я- только я его так никогда и не увидел. -Мальчик мой,- он неожиданно сжимает меня в обьятьях- я имел честь знавать вашего батюшку. Это был человек с величайшей буквы,- и не дав мне опомниться продолжил- есть ли вам в данный момент где жить? Я отрицательным кивком раскрыл свою ситуацию с жильем куда лучше, чем мог бы раскрыть сей ужас воспользовавшись небогатыми пучинами своего красноречия. -В таком случае до приезда князя, который, к слову, случится еще неизвестно когда, вы поживете у меня, и я не приемлю никаких возражений!- капельмейстр потряс меня. Жилище сего деятеля искуства произвело на меня не самое благоприятное впечатление. Он жил в практически полностью разрушенном доме, и имел неимоверно шумных соседей. Сама квартира была забита мебелью и разного рода техническими приспособлениями, явно относившимися к той Былой Цивилизации. Сие я решил не заметить, потому что не мог так отнестись к человеку, бескорысно предоставившему мне жилище. Обои были во многих местах прорваны, портьеры являли собой лишь жалкое подобие той роскоши, которой они наверняка обладали ранее. Мы уселись в кресла, которые, пускай и не были столь роскошными, как в богатых домах, но были намного более удобными в чем я вскоре убедился. Потолки были черезвычайно высокими, а под отколовшейся штукатуркой были видны трубы, явно предназначенные для отопления дома. До жути убого, в то время как некогда такая квартира считалась верхом роскоши. Собственно, для капельмейстра, с его финансовым состоянием такая квартира была и действительно роскошной. Капельмейстр исчез, предоставив мне возможность смотреть его жилище, а также странный, плоский агрегат со стеклом, который стоял на специальном столике в десяти метрах от меня. Наконец, хозяин квартиры появился с подносом в руках. На подносе было две тарелки, большая посудина, доверху заполненная овсянкой, тарелка с отбивными, а также довольно вместительный штофик, заполненный водкой. Отказаться от такого угощения, при том, насколько сильно свело мой желудок, было высше моих сил. Через пять минут мы уже уничтожили почти весь продуктовый запас, бывший на столе, а хозяин, похвалив мой зверский аппетит придвинул ко мне рюмку с водкой. Цокнулись. -Ну, сынок, за встречу и за тебя,- говорит хозяин, выпивая. Никто не хочет и думать о том, Куда «Титаник» плывет…