Kapellmeister

Ушедший в апреле. Он ушел тихо безшумно, как он делал все вещи, которые меняли его жизнь и жизнь тех, кто его окружал. Ушел как раз на пасхальную неделю, когда все готовились к празднику. Для меня же, который пришел к нему, чтобы по наущению жены отнести ему костюм, в котором он должен был появиться в кирхе, и для всего моего семейства это была уже высочайшая скорбь. Заключение доктора было относительно утешительным, как для такого момента. Осмотрев покойника, который полулежал в своем любимом кресле он омыл руки и вздохнув сказал: -Он уснул крепким сном, и во сне с ним случился разрыв сердца. Он даже ничего понять толком не успел. Могу только сказать, что он бы увидел эту пасху и не только эту, а еще возможно, и несколько других, если бы не пил в таких количествах, не курил так, что уже и потолок приобрел желтый оттенок, хотя ранее был белым и не изводил свой организм сидением в неудобном кресле, а также безсонницей которой он подвергал себя, судя по всему, несколько суток подряд. -И питаться нормально у него тоже не было возможности,- с ужасом в голосе заключил я. И действительно, смерть Капельмейстера выглядела крайне глупо, если не сказать больше, одиозно. На столе у него лежала большая тетрадь, сплощь исписанная нотами. За неделю до его смерти я видел сию тетрадь абсолютно чистой, да и неизменный химический карандаш в ту пору был намного больше. Говорило это о том, что сие музыкальное произведение, или же произведения плод деятельности этих нескольких дней. Груда посуды с недоеденной пищей, еще больше окурков, которые заняли три вместительные пепельницы, и валялись всюду по полу, и огромное количество бутылок с под самого разнообразнейшего спиртного, в основном водки. В минуты крайней степени вдохновения и счастья, или депрессии, теперь уже трудно сказать, он совершенно забыл о том, что находится уже в весьма почтенном возрасте и что относиться с таким принебрежением к своему здоровью он права не имеет. В любом случае, судя по счастливой улыбке, которую я видел у него на лице, он все таки добился своей цели и умер, как и жил, самым счастливым человеком на земле… Холодным апрельским утром работники похоронной конторы выносили гроб с Капельмейстером, который лежал там в своей неизменной одежде, только разве что с другим выражением на лице. На нем не было муки. Даже более того, это было торжество. Казалось, будто бы он торжествовал над смертью, которая не помешала ему закончить произведение и, возможно, я в это верил, получить право на безсмертие в памяти миллионов ценителей музыки и искуства, полным приверженцем которого он был. Когда его выносили, я увидел, что под ногами выносивших суетилось более десятка крыс самой разной величины. Это зрелище заставило меня улыбнуться сквозь слезы. Все таки не смогли мы с женой вывести эту крысинную гвардию. И все таки прав был Капельмейстер, когда говорил о том, что по нем будет скорбеть даже столь примитивная форма жизни. Я беру под руку жену, по лицу которой градом лились слезы. Он тоже был ей дорог как человек, не менее чем мне. -Почему он довел себя до смерти на пасху?- спросила она у меня-Если это был такой изуверский способ самоубийства, то это в высшей мере непростительно, потому что удаляет душу от Бога на непреодолимое расстояние. -Он ближе к Богу чем все мы,- я скорбно улыбнулся- и понимал то, что нужно понять многим верующим. Это был особенный человек. Он умер потому, что выполнил свою особую миссию. -Симфония счастья?- переспросила меня супруга- А ты можешь хотя бы представить себе, как она звучит? -Нет,- я вымученно улыбнулся- ты же прекрасно знаешь о том, что мне с самого моего рождения медведь на ухо наступил. Однако, я отнес ту тетрадь в театр. И уже сегодня эту симфонию услишат там. Надеюсь, что оттуда все уйдут счастливые, как он и прогнозировал. Она крепко прижимается к моему плечу, будто бы ища у меня защиты от окружающих ее обстоятельств. Некоторое время мы провожаем Капельмейстера долгими взглядами. Я размышляю над последней причудой покойника. Дело в том, что он умер в старой рубахе, на которой надел все награды, которые заработал за всю свою жизнь и за время своей службы во всех армиях. Рубаху сию я забрал себе в семейный музей и теперь она покоилась в сумке моей жены. -Как думаешь, а он не врал насчет того, что воевал чуть ли не за все армии мира?- видимо, за годы совместной жизни эта женщина уже научилась читать мои мысли-Рассказывал он о сем весьма живописно, да и последнее его невероятное исчезновение говорит само за себя. -Думаю, не врал,- я целую ее макушку- по всему своему поведению: он и действительно весьма бывалый вояка, с уймой своих самых разнообразнейших странностей, столь свойственных нашему брату. Снова немного помолчали. Почему то хотелось курить, хотя сию вредную и многолетнюю привычку я с таким трудом смог одолеть за год супружеской жизни ради нее. Горло пересыхало и казалось, будто бы его буравят тысячи мелких буравчиков. -А насчет Арматеи?- спрашивает она у меня- Ведь, судя по его описаниям, это государство ближе всего к Золотому Веку. Я, сначала, не поверила, а в последнее время начала задумыватся, а вдруг она и действительно есть? -Золотого Века нет нигде, где есть люди,- я улыбнулся- Капельмейстер утверждал, что это из за нашего мышления. Он даже вывел формулу нового мышления. Однако, боюсь, человечество не доросло до такого. И я тоже не дорос. Что же касается Арматеи, то я даже не буду пытатся выяснить о том, где она находится через бумаги Капельмейстера. Неизвестно как там принимают пришельцев и почему на самом деле, если она и действительно есть, оттуда сбежал наш Капельмейстер. Золотой Век там, где ты можешь быть в мире и гармонии с душой и духом. Он у меня здесь, дома, рядом с вами… И умрет Апрель, и родится вновь, И прийдет уже, навсегда…