RevelationS

      — Ты ведь сам хотел этого, разве нет? Тогда чего ты так смущаешься?       Смущался он от того, что как бы ни грезил Хёнджином, он понятия не имел, как это всё будет происходить на самом деле. Феликс внезапно вспомнил их первый поцелуй на парковке у дома, который был настолько невинным и смазанным, но от этого не менее желанным и бурлящим. Этот шумящий адреналин в ушах и прилив дофамина в кровь, граничащий с ноткой страха. И сейчас от этой невинности будто и следа не осталось. Его буквально пожирали глазами.       Эти встречи в машине, мимолетные свидания в курилке, тайные обжимания в коридоре без камер… Все эти свидания Феликс тоже помнил наизусть. Он чётко мог воспроизвести в памяти каждый раз, когда руки Хёнджина оказывались под его рубашкой или на бёдрах, как после каждого несдержанного касания кожа обещала сохранить на себе следы от прикосновений. И Феликс даже вёл подсчет этих крохотных синих отметин на теле, и с грустью наблюдал как они заживали.       И он был бы самым большим лжецом на свете, если бы ответил на вопрос Хёнджина отрицательно. Потому что сколько раз он уже был готов сорваться и начать буквально умолять судьбу, чтобы она подарила им больше времени, чтобы не заставляла их насильно отрываться друг от друга.. Каждый раз, стоило им разойтись, всё тело в протесте издавало вой, так и не получив желаемого. А желание было настолько сильным, настолько безумным, настолько отчаянным…       И каждая встреча давала такой фонтан для воображения. Естественно, Феликс миллион раз прокручивал в голове продолжение. Только это ему и оставалось. Представлял себе и неторопливо помогал воображению рукой. Это всё, на что Феликс был способен.       А сейчас Хёнджин здесь. Рядом. Возвышался над ним и буквально приковывал к кровати своим взглядом. Феликсу даже кажется в какой-то момент, что он не иначе как под наркотиками, потому что он видел как карие глаза меняли своё состояние: от блестяще-янтарного, до бархатно-чёрного. В здравом уме такое невозможно увидеть…       А ведь разум действительно медленно покидал своего хозяина. Феликс держался за Хёнджина, как за соломинку, которая связывала его с этим миром. Хотя, эта же соломинка и заставляла взлететь так высоко, что буквально можно говорить, что ты сейчас где-то за гранью реальности.       Выделению адреналина помогало не только то, что в принципе сейчас происходит, а ГДЕ это происходит.       Они находились, чёрт возьми, в загородном доме родителей жены Хвана. На той самой кровати, на которой они наверняка спали! Вы можете себе представить более нелепую ситуацию?       — Я просто никогда не.... — начал блондин, закатывая глаза от того, как рука Хвана юркнула под футболку и уверенно двигалась по кубикам пресса в сторону сосков.       — Никогда не трахался с парнем? — обжигающе на ухо прошептал брюнет.       — Фу! Ты отвратительный. Нельзя было подобрать слово чуть более уместное ситуации?       Феликс залился краской и, пытаясь убрать чужую руку из-под под своих одеяний, отвернул голову в сторону. Тем самым больше открывая тонкую шею. На, мол, делай с ней всё, что хочешь. И Хван этим пользовался без стеснения.       — Ты знаешь, Ён Бок... Не отвратительней твоего поступка тогда в парке. Нельзя было подобрать чуть более уместную схему для того, чтобы вызвать мою ревность? — совсем не пытаясь причинить боль, Хёнджин укусил тонкую кожу на шее парня, находящегося под ним. Сразу за кнутом должен идти пряник, так говорят? Поэтому он сразу зализал место укуса, чувствуя, как тело извивается внизу.       Феликс пытался ограничить движения рук Хвана: намереваясь перехватить инициативу в свои. На что тот лишь игриво шикнул, обхватив одной рукой два тонких запястья и прижимая их к изголовью кровати.       — Мне нравится твоя игра в недотрожку, — прохрипел Хван, — Это даже заводит. Но ты же представлял это… По-любому представлял. Представлял меня? Как я тебя возьму.       — Заткнись, Хёнджин. Ей богу, заткнись.       Феликса трясло. Трясло, как ненормального. Трясло, как будто его знобит, хотя в этой комнате и становилось жарче с каждой секундой.       Если это был просто сон парня, он хотел, чтобы он никогда не проснулся. Пусть сон длится вечно.       — Ты моя самая большая ошибка, Феликс Ли, — где-то сверху доносился хриплый голос Хёнджина, тяжелое дыхание вперемешку с многочисленными поцелуями по всему телу, — Обещай быть моей ошибкой как можно дольше, хорошо?… — не дав сказать и слова в ответ, он снова накрыл губы блондина своими.       Он не хотел причинять парню боль, поэтому сегодня, хоть обоих и распирало от всепоглощающей страсти, все должно было пройти нежно, без рваных движений, без бешенных ритмов. У Хёнджина была цель минимизировать боль Феликса настолько, насколько это было возможным.       А Ён Бок буквально трясся в руках, как осенний лист. Оно и понятно, страсть, о которой я говорил ранее, захлестнула обоих, настолько, что двоих лихорадило.       Комната постепенно наполнялась запахом похоти, разум мутнел.       Раньше это было лишь порождением фантазии, но наяву всё оказалось совершенно по-другому. Если в избитых любовных романах это описывают как нечто невообразимое и сказочное, то в жизни все иначе. И Феликс не желал возвращаться в реальность, полную шума и чужих глаз. Он хотел продлить эти минуты единения как можно дольше. Сейчас они спрятались от посторонних глаз, предоставлены друг другу и плевать на то где они и на чьей кровати.       Широкая спина Хёнджина просто требовала оставить на ней какие-либо отметины и, не желая больше себя сдерживать, Феликс провел ногтями, вызывая шипение старшего и легкий смешок:       — Тише ты, мне же домой возвращаться, — он тепло провел ладонью по щеке возлюбленного и мягко улыбнулся.       Адекватного человека подобная фраза вывела бы из себя и на этом все бы и угасло.       Но Ликс всё воспринимал, как вызов:       — Если она выгонит тебя, тебе есть, куда уйти, — рвано выдыхая и, попытавшись улыбнуться, борясь с неистовым возбуждением сообщил блондин.       В ответ он получил только еще один смешок:       — Боюсь, Чан меня засудит, он сможет. А теперь постарайся расслабиться.       — Что ты…? — резкая боль, резкая, но такая незнакомая и, по-своему приятная, пронзила всё тело, заставляя Ли выгнуться дугой.       Он закусил губу и покраснел ещё больше прежнего. Хван аккуратно исследовал нутро пальцем, постепенно вводя еще один, срывая новый гортанный стон.       — Как же ты… — начал задыхаться — звучишь, Феликс… я же не смогу… сдерживаться…       — Тебе и не надо, — обхватив лицо руками, он снова увлёк брюнета в сладкий поцелуй.       Хёнджин, получив весьма ясную команду, полностью теряя голову, резко перевернул парня на живот и, изо всех сил стараясь быть аккуратным, начал постепенно входить.       Ликс рефлекторно сжался от обжигающей боли и, прекрасно понимая дальнейшие шаги, старался максимально расслабиться.       Тихий скрип кровати, бьющееся об стену изголовье и хриплые стоны двух парней заполнили, казалось бы, весь мир.       Каждый толчок выбивал из Феликса душу. Руками он пытался ухватиться за всё, что попадалось: простынь, подушки, одеяло. Закусив губу, Ликс старался заглушить предательские стоны, но это мало помогало. Казалось, что он проваливается сквозь землю и одновременно взлетает на неимоверную высоту. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного и теперь во всём этом вдруг появился смысл.       Хёнджин властно держал Феликса за бедра и, чтобы отвлечь его от вероятных болевых ощущений склонился над ним ещё больше, покрывая поцелуями все места, которые сейчас были доступны.       Определённо, сердце каждого сейчас отплясывало никому неизвестный ритм, словно не веря в то, что они стали настолько близки. Всего было слишком много, но вместе с тем — слишком недостаточно.       Ликс уже не помнил боли, которая его встретила в самом начале. Где-то внутри продолжала тревожить, другая, не физическая боль, вызванная пониманием, что скоро это закончится, им придётся разъехаться и на утро всё будет как прежде.       Но Феликс умница, он уже научился глушить в себе самые тоскливые мысли, поэтому сейчас он их посвятил данному времени, данной секунде.       Сладостная нега накрыла обоих с головой. Они были счастливы в тот момент, никто из них не думал ни о чем, кроме друг друга.       В тот вечер в комнате были слышны только влажные шлепки двух тел, имена двух парней и нескончаемые стоны удовольствия, тихий скрип кровати и её бьющееся об стену изголовье.