Вы ничего не знаете

Таких построек уже нет в Галле. Они только в пригороде сохранились. Каменно-деревянные особнячки с витыми заборчиками и балконами, везде зелень, как в старых вайбовых фильмах. Сейчас даже такие фильмы не посмотришь, их нет в НС, Новейшей Сети, они сохранились только в старой, ну а к ней доступ есть не у каждого. И качество там говно полное, только глаза ломать, но приятно, душевно так. Новые знакомые думают, что я странный, когда болтаю что-то такое, но я просто филолог, зациклен на всем старом, понимаете…на книгах, которые пощупать можно, полистать, на дощечках и пергаменте с древними символами, мыслях людей, которые существовали тысячи лет назад. Что уж, я до сих пор использую в обучении бумагу и ручку, тут уж вообще все крутят у виска. Хотя Калеб тоже рисует на холстах и красками, а не на электронном этюднике, но, как я понял, у него просто денег на него нет. А в целом, я даже не представляю, почему еще сохранились в высших учебных заведениях программы по нашим профилям, это же такая историческая пыль. Человечество на технологиях живет, а существование нашего потока из десяти человек — это плевок в лицо прогресса. — Что же, дом такой шикарный есть, а этюдника нет? — первое, что я сказал после несколькочасовой поездки на скоростном. — Это прабабки моей память. Сдался мне этот этюдник, хлам, а это — застывшая жизнь и красиво. Калеб обиделся, у него смешно покраснел нос, или мне просто показалось. — Чем планируем заниматься внутри этой застывшей жизни? — поиронизировал я, пока с наслаждением разминал затекшие мышцы и хрустел всеми суставами. — Дурак, это стены там, пол застыли, а грядки растут, нужно последний урожай собрать. Так что губу закатай. — Ого, ты знаешь это древнее выражение? А я думал, что это только я умею. — Бабушка так говорила, и с грядками возилась тоже она. — А чего сейчас нет? — Потому что сейчас ее уже нет. Стой пока здесь, я принесу инвентарь. Мда, неловко вышло. Интересно, есть ли у него еще кто-то, или он остался сиротой. Я думал, что любитель природы. До этого момента. Чертова зелень, от которой руки адски чешутся! Зато в четыре руки мы перерыли пол огорода и мне даровали одну тыкву с барского плеча. Ненавижу тыкву, но подарок принял. А после этой каторги меня даже пригласили в дом. Красивое место, все-таки, со скрипящими ступеньками и старым ковром. — А-а-а! Это камин! Это камин? — не сдержался я, когда увидел это чудо. — Ну да, только он не в рабочем состоянии. Может, теперь у меня руки дойдут с ним повозиться, а то обещал бабушке, а все никак при ее жизни. — Калеб пожал плечами. Видно, ему бабушкинская тема тяжело дается. Меня заботливо сопроводили в душ, а когда я спросил, потрут ли мне так же заботливо спинку, меня послали нахер. Блин, чувак сам завалился ко мне домой в пятницу, а теперь ломается. — Прости, я тогда, ну, в пятницу, знатно лоханулся. Ты не виноват. — почесал я затылок, начиная этот трудный разговор. — Конечно ты виноват, наркоман ненормальный, сколько же ты куришь, раз у тебя уже не встает. — И ушел. Какой-то короткий разговор вышел… Подождите… — С чего ты решил, что я наркоман, а?! В ответ мне в лицо прилетели полотенце и фак. Ну окей. Потом продолжим разговор. Душ тут тоже по старому формату, краны сам крути, воду сам настраивай. После многочисленных попыток я плюнул на это дело и остался отмокать в ледяной воде. Такое себе удовольствие, вообще никакое то есть. Спустился вниз со стучащими зубами и вставшим членом. И кто тут наркоман, а? Калеб шаманил бутеры, подпевая в такт музыке в наушниках, иногда взмахивая рукой и двигая корпусом, пританцовывая. Милые светлые кудряшки собраны заколкой на голове. Я обнял его со спины, прижавшись плотнее, и поцеловал в белую шейку, рискуя получить ножом, который Калеб держал в руке. Ну в самом деле, не на грядки же он меня позвал в пустой дом, где будем только мы. Калеб напрягся, но томно выдохнул, когда почувствовал мой стояк через джинсы. Да, малыш, я тоже такое люблю. Тем временем я продолжал целовать его шею, все еще пахнущую зеленью из сада и землей. Калеб отложил нож, резко повернулся и впился губами. Он требовательно обнял меня и притянул ближе. Наушники выпали и покатились по полу. А я наслаждался его теплом, согреваясь. Нежные тягучие поцелуи сменились резкими укусами по губам, еще больше возбуждая нервные окончания на них. Я, ожидавший такого же страстного продолжения, был ужасно разочарован, когда меня оттолкнули в плечо. — Почему у тебя тогда не встал? — хватит напоминать, мне больно — Ты точно не наркоман? Я с такими не сплю. — Да не нарик я, с чего ты вообще это взял. Просто я…пассив. — вот и все. Обрубил. Даже легче стало. — То же мне проблема, ты так сказал, как будто в обществе анонимных алкоголиков записался. Какая разница, не гетеро же. Или я у тебя внутреннюю гомофобию пробудил? — Калеб был недоволен, но я так и не понял, чему. — Эээ, нет. То есть, как не важно? Я раньше только в принимающей позиции был. — Вот и случай разнообразить твою скучную биографию. — То есть все норм? — Боже, да, вот же тормоз. — недовольство Калеба буквально выливалось на меня. — Тогда, ну тогда может мы перейдем на более удобную, горизонтальную поверхность? — С удовольствием, вот только хочу спросить у тебя кое-что. — Что? Я взял презики и смазку, если ты об этом, и у меня нет ЗППП и…что еще… — Как тебя зовут? Приехали, распишитесь.

***

После того, как выяснили мое имя, мы решили поесть. В доме было до чертиков холодно, и никакого тебе отопления. Калеб, сжалившись надо мной, приготовил горячий шоколад. Я грелся о чашку, устроившись в большом мягком кресле напротив неработающего камина. Калеб уплетал бутеры, сидя на ковре. Взглядом я проводил по орнаменту ковра, представляя, как путешествую по волшебным улицам-узорам. Допив шоколад, спустился вниз. — Мог бы и мне пару бутеров оставить. — Я был возмущен отсутствием еды на тарелке. — Кто успел, тот и съел. Мы не могли больше ждать. Я предупредил его, что он сотрет себе коленки о такой жесткий ковер, он ответил, что ему поебать. Я чувствовал себя крайне неловко, памятуя о недавном провале. И как будто секс между нами стал всего лишь незакрытым гештальтом. Мне хотелось бы просто поболтать с ним. О музыке, литературе, прошлом его прабабушки. О его жизни, в конце концов, ведь я ничего о нем не знаю. Это осознание накрыло меня, раньше я никогда не задумывался о том, что у людей вокруг своя жизнь, и я в ней такой же рандомно сменяющийся элемент, как и они для меня. И я не хочу быть для этого парня рандомно сменяющимся элементом. Калеб не понял происходящей паузы, а я обнял свои ноги и смотрел на пустующий камин: — Музычки бы. У твоей бабушки случайно не было проигрывателя? Знаешь, такая штука, в которую можно было засовывать диски с музыкой. Или вообще целые музыкальные пластинки. Где-то внутри старого дома скрипела и кряхтела душа старого времени. — Не знаю, может, где-то на чердаке валяется. Мы смотрели друг на друга. Я сидел все так же, обняв колени, он откинулся на ножки кресла. Солнце заходило, освещая лучами золотые кудряшки. — Жаль, мы не можем развести огонь в камине. — Это все. Это я попал в поток уныния и грусти. Такое состояние у меня обычно, когда я читаю старые книжки про честь, коварство и любовь. И Родину, которую мы потеряли. В такие моменты я думаю, как хорошо было бы курить сигареты и пить вино на подоконнике. А надо бы заниматься сексом, иначе меня выгонят и не пригласят больше. Из грустного спэйса меня вывел голос Калеба. Тихий, немного хриплый после долгого молчания, но такой нежный. Словно я давно слышал, когда-то очень давно его чувствовал. Ты можешь помолчать, ты можешь петь Стоять или бежать, но все равно гореть. Огромный синий кит порвать не может сеть Сдаваться или нет, но все равно гореть. Солнце зашло, цвета комнаты скрылись за серым покрывалом ночи. Я начал петь вместе с ним. Мы можем помолчать, мы можем петь. Стоять или бежать, но все равно гореть. Гори, но не сжигай — иначе скучно жить. Гори, но не сжигай. Гори, чтобы светить! Мы держались за руки и льнули друг к другу, пытаясь согреться. Мы все-таки занялись сексом. Ночью. На этом ковре. Сонные и помятые вернулись из пригорода в Галлу рано утром.