Вы ничего не знаете

Калеб жил не в самом благополучном районе Галлы. Мы находились на одной линии метрополитена, которая соединяла все пригороды. Тот, в котором обосновался я, состоял исключительно из небоскребов новых застроек и торговых центров, а пригород, в котором жил Калеб, считался уже старым и увядающим районом. Одноэтажные или двухэтажные дома теснились друг к другу, мало транспорта, улицы больше напоминают переулки своей шириной. Мне пришлось идти от метро целых полчаса, сверяясь с картой, которую накалякал Калеб в нашу последнюю встречу, ведь спутниковые показывали сплошную пустоту на этом месте. Вот оно. Старый книжный магазин, закрыт. Я нажал на звонок, открылось окно сверху. Со второго этажа вылезла светлая копна волос. — Лови. После этих слов передо мной на асфальт с громким звоном упала связка ключей. Доисторические технологии. Вот это я люблю. Пошаманив с замком, я вошел внутрь темного, пропитанного пылью помещения, кажется, этот книжный магазинчик не пользуется популярностью (гений очевидности просто…). Наощупь добрался до противоположного конца зала, где, как я подумал, должна быть лестница наверх. Сейчас почти все книжные магазины закрылись, бумажные книги можно найти только в библиотеках, количество которых тоже сократилось за последнюю сотню лет. Мне повезло, что я живу в столице, тут есть какие-никакие библиотеки при каждом уважающем себя институте, а в некоторых городах ни одной не сыщешь. Галла стала лицом технологического прогресса, но она также оставалась оплотом и уходящей культуры, в этом вся прелесть этого мегаполиса. Я поднялся по лестнице, чудом не свалившись с нее в темноте, и открыл дверь, сразу за которой меня встретил слепящий свет. А очутился я прямиком на кухне, где дверной проем без двери (арка…?) вел сразу в спальню, судя по деревянной двухместной кровати, кончик которой я мог наблюдать со своего места. — Если честно, такой себе из меня хозяин, но по крайней мере я могу угостить тебя супом. Будешь? — Калеб встретил меня, вырулив из того самого дверного-бездверного проема, и, о мой бог, на нем был фартук. Мечта фетишиста сбылась, товарищи. — Я не знал, что ты готовишь. — Ну не умирать же мне с голоду, в самом деле. — Калеб пожал плечами на мое заявление. — Это не только необходимость, но и хобби. Вот у тебя хобби — книжки свои читать, а у меня — готовить. — А я думал, что рисовать. — Я люблю рисовать, но теперь это больше работа или профессиональная компетенция, от хобби в этом мало что осталось. Так приятно сидеть за столом, накрытым белой скатертью, есть грибной крем-суп домашнего приготовления и слушать пение птиц за окном. Там, где обосновался я, птиц не видно и не слышно, зато здесь их целая стайка сгрудилась на ветках. Мне хотелось как-то скрасить молчание, поэтому я продолжил разговор: — То есть ты действительно собираешься зарабатывать на жизнь написанием картин? — Конечно. Для чего я, по-твоему, учусь в институте искусств, трачу колоссальное количество времени и денег на получение данной специальности? Поверх белой скатерти были разложены плетеные круглые салфетки, на них Калеб поставил сначала плоские тарелки, а потом глубокие с супом. — Я еще не думал, буду ли я работать по своему направлению, у меня как-то не складывается все в голове. Мое будущее, я имею в виду. Ну то есть я понимаю, что я вот выпущусь квалифицированный лингвист, — я поморщился, все-таки слово филолог нравится мне больше. — Но я и представить не могу, кем и как я буду работать. Как будто мне просто нравится учиться и все. — Каждое слово давалось с трудом, я комкал в руках край плетеной салфетки. Я не первый раз задумывался, а что дальше, но так и не пришел к выводу, что. Посуда красивая, белая, как и скатерть, но с розовыми цветами и золотой каемкой по краям, хорошо смотрится на контрасте с темно-серыми салфетками. Не тот авангардный контраст современных квартир, а уютное несочетание. — Ты еще не уверен, так? Ведь ты скоро заканчиваешь, почему так тормозишь? — Еще два года — это не скоро. — Я вернулся к остывшему супу. Мне почему-то стало стыдно смотреть Калебу в глаза. Я смотрел в тарелку. — Надоел ты мне со своим успешным успехом, все у тебя схвачено, все-то ты знаешь. — Просто я не могу позволить себе сомневаться, бедным нужно быстрее брать себя в руки, иначе буду пахать всю жизнь на шлюзах, как мама. — Причем тут это вообще. — Мне не хотелось вступать в конфликт, я не смотрел на Калеба, я хотел заткнуться. — Притом. Это богатенькие сыночки, как ты, могут позволить себе депрессию в ноль лет. — Видимо это единственное, что я могу себе позволить, в отличие от родительской любви. — Вдруг вырвалось это, но я не хотел. — Видимо, но лучше вытирать слезы деньгами, как считаешь? — Усмешка Калеба, которая должна меня злить, но хотелось только плакать. Ладно. — Я помою посуду, ты не против? Ты ведь готовил, хочется как-то отблагодарить. — Избегание конфликта? — Могу, умею, практикую. — Мог бы просто сказать спасибо, но я не против, чтобы ты помыл. — Калеб был недоволен. Я всегда мог уловить момент его досады, он невольно поджимал губы, и он начинал раздражаться всегда, когда не понимал чего-то. Калеб вышел из кухни и плюхнулся на кровать, уставившись в телефон. Я быстро разделался с посудой, вытер ее кухонным полотенчиком и заботливо сложил стопочкой по убыванию, сложил полотенце рядом и поправил неровно стоящую мыльницу на раковине. Протер раковину, протер скатерть, протер кухонные тумбы. — У тебя очень милая посуда и немного странная. То есть, я впервые вижу деревянные столовые приборы. — Я застрял в дверном-недверном проеме, не зная, куда пристроиться. Калеб оторвался от телефона, он лежал на спине, и футболка задралась, оголяя живот. — Деревянные лопатка и ложка не столовые приборы, это кухонная утварь. А посуда правда красивая, она полностью соответствует моим запросам, я ее лично собирал в течение долгих лет, копил и бережно выбирал. Как я говорил ранее, моя мама работала на шлюзах целыми днями, а отец занимался книжным магазином, мне пришлось самому освоить кулинарное мастерство, чтобы не помереть с голоду, еще и отца кормить приходилось. — Вот как. — Я уже говорил, что частенько забываю слова и не знаю, что сказать? На подоконнике и рядом, занимая почти все пространство между кроватью и окном, раскинулся целый маленьких сад. Растения в горшках и в кашпо, микрозелень в лотках и даже семейство кактусов, — здесь было потрясающе много зеленой живности. — Кроме того, что кулинар, ты еще и садовод? — я восхищенно смотрел на все это многообразие, потому что, кроме загородного дома Калеба, не мог нигде наблюдать подобное. — Пришлось привезти от бабушки, иначе они бы погибли там, учитывая, с какой периодичностью я навещаю тот дом. Наконец я решил, что стоять в проходе невежливо, и лег рядом с Калебом. Провел рукой по золотым кудряшкам на голове, такие нежные волосы, какие могли быть у Феба. Поцеловал в открытый живот, он у него мягкий, с красивым пупком, хотя для меня каждый пупок красивый. — Птицы за окном такие громкие. — Калеб смотрел не на меня, а куда-то в окно, как оказалось, наблюдал за пернатыми. — Хочешь пиво? — Хочу. Хочу пить пиво и петь под гитару на балконе. — Я становлюсь слишком капризным. — Можем устроить, у меня есть пиво, балкон и парочка песен на гитаре. — Калеб улыбнулся по-доброму, за сегодня впервые. Он уже встал с кровати, но развернулся обратно ко мне и поцеловал в губы. Его тонкие пальцы коснулись скул, провели по щеке вниз, мягкие губы не были настойчивыми или страстными, они ощущались так же ласково, как сегодняшнее солнце. Мой Феб. Он пошел к холодильнику, и мне пришлось встать с кровати. Я поправил задравшиеся простынь и одеяло, накрыл пледом, который комком лежал на полу. Разве можно оставлять все в таком беспорядке? Калеб ждал меня на кухне, вручил целую пачку пива и велел направляться через дверь, которую я до этого не заметил, прямиком на балкон, а он притащит гитару. Комната эта по общему вайбу почти не отличалась от той, где стояла большая кровать. А вот обставлена была по-другому. Здесь были только диван, стол и книжные полки, а по всему ковру разбросаны краски, кисти, скетчбуки и рисунки. В огромном, мать его, количестве. Это не просто творческий беспорядок, это творческий хаос, творческая черная дыра, творческая антиматерия, поглощающая тебя. Пребывая в шоке, я добрел до балконной двери. Мне хотелось выпасть с балкона, но потом я пришел в себя. Это не мой дом, так что расслабь булки, чувак. Я положил упаковку банок пива на пол и огляделся. Вот балкон так балкон. Огромный (так он мне и сказал…ну ладно, у меня он не такой уж большой, и я сейчас не о балконе). Помимо житейского хлама, тут было место с наваленными пледами и подушками, что выглядело довольно-таки уютно. Вид с балкона, правда, не поражал воображения. Я, привыкший к панорамному виду с высотки, находил ряд серых двухэтажных домов довольно-таки скучным, но теплые лучи солнца и голубое небо — это совсем другое дело. Калеб вернулся с гитарой в руках и чашкой винограда. — Последний собираю. Скоро уже не будет. — Он ласково (мы про Калеба вообще говорим?) подсунул мне в руку виноград, а сам устроился рядом с гитарой. — Из винограда делают вино, а ты умеешь? — Это целая наука, конечно, не умею. Я тебе кто, винодел, что ли? — Это точно мой Калеб, снова нотки недовольства в голосе. Он удобнее уселся на своих костяшках и положил гитару на колени. — Итак, в моем репертуаре парочка современных треков и немного старых песен. Что хочешь услышать? Есть еще авторское исполнение, ну это так. — Давай все. Но начни с авторского. — Хорошо. Ты говорил, что любишь старые фильмы, эта песня из очень старого фильма, правда, пели ее не под гитару, и мое исполнение не такое уж и профессиональное. Ну ладно, начнем. Он нервно выдохнул, я понял, что он никогда не играл для кого-то, а сейчас сыграет для меня. Прошло несколько мгновений напряженной тишины, полной покусываний губ и трясущихся рук. И тут зазвучала мелодия. Fiori, fantasia lalala… forza che sei tutti noi lalala… Старый итальянский язык навеял в разум те давние времена, когда согретые солнцем пространства казались дружелюбнее и роднее. По детски веселому «лалала» я не мог не узнать эту песню. Я хотел плакать, ведь никто и никогда не говорил со мной об этой песне, а Калеб, зная мою безграничную любовь, перебором аккордов и боем дал мне понять, что разделяет мои чувства. festa di colori lalala… pigia forte e canta insieme a noi. У Калеба был тихий голос и неточное произношение, но ритм песни угадывался легко. — Это к тому, что мы заговорили о винограде и вине. — Калеб улыбнулся, сегодня он щедр на добрые улыбки. — Ты все это подстроил, маленький проказник. Даже виноград подсунул. ­­– Кстати, это я уже говорил, набивая рот черными ягодами. — Скажем так, это была продуманная случайность. — Этот наглец выхватил ягоду прямо у меня из рук. Еще несколько куплетов мы пропели вместе. Конечно, это было немного сбито, у Калеба было недостаточно точное произношение, я уже не помнил в точности все слова, но мы оба словно стали одним целым и очутились в тот солнечный день на лугах Италии, где люди давили золотые гроздья и делали вино. Я и мой лучезарный Феб. Я клянусь, мы были там в этот самый момент, когда сидели на балконе, пили пиво и ели виноград, и исполняли эту старую итальянскую песню.