Все не так плохо, правда?

***

      «Tried to trail you last night, baby…» Какой отстой, даже здесь этот классический рок. Рен судорожно выдыхает и утыкается в телефон. Это такая «музыка для вождения» у него включается на одной и той же радиоволне, которая заевшей пластинкой прокручивалась в голове минувший месяц.       Приглушенный свет и гул разговоров. Погожий вечер, ни одного признака непогоды. Рен специально выбирал наилучшие обстоятельства для встречи, чтобы отказаться от нее можно было только по причине собственного нежелания. Это уже другой бар, встречаться в том же… Было бы слишком, слишком страшно. На сей раз опаздывает Лоуренс, и, если он не придет, его мнимое присутствие через «tra-ail you in my car» будет чертовски ранить.       «Ну же, боишься? Идешь по улице и резко разворачиваешься назад, к дому? Слышишь уведомления на телефоне и, застывая, боишься сделать лишний шаг? Стоишь у двери бара и мнешься перед тем, как войти»?       «Да даже я вышел и дошел пешком, попавшись десяткам людей на глаза, а у тебя есть машина. В чем проблема?»       Ждать других определенно труднее, чем опаздывать. Он будто снова вернулся в череду своих неудачных интернет-свиданий. Привычно, но унизительно как-то.       «But I was afraid of what I was looking for». Ага.       Прошло три месяца с того момента, как они мило закопали труп в лесу. Рен уже четко решил, что те вместе до общей кончины. И почему-то, на радостях засыпая, даже подумать не мог, что Лоуренс просто возьмет и… Перестанет выходить на связь.       Испугался, что испачкал руки в крови. Они говорили об этом — тот выглядел ужасно нервным. Говорил, что убивать не любит. Рен про себя лишь смеялся: он-то… и не любит? Но искренне пытался успокоить, ведь «все не так плохо»: вместе не скучно, верно?       А Рен почти поверил, что его понимают. Эта его непонятная безучастность и мрачное молчание считывались как сопереживание. Почти поверил, что не мудак. Что даже предвидимые последствия не преграда для его самомнения и, что самое главное, их сказочной команды.       Как-то тупо получилось. Но от Лоуренса стоило такого ожидать, вообще-то.       И вот опять. Лоуренс начитался оправданий (Рен оправдывался за двоих — и за себя, и за него) и, ощутив прежнюю связь, дышал даже полнее, чем раньше. Ведь, как и ожидалось, одиночество удушало, но после пе-ре-жи-то-го — просто уничтожало, ощущаясь еще тягостней.       Но, что интересно, эта связь не была глубокой. Рен просто написал и растекся в объяснениях и стенаниях. А Лоуренса это чувство торкнуло, как дешевый алкоголь.       Эта встреча… Как в первый раз, если честно.       Нервно теребя салфетку на столе, Лис неотрывно продолжает скроллить новостную ленту. Хотя бы чтоб не смотреть по сторонам, чтоб слиться с окружением и не кидать перепуганные взгляды на расслабленных после алкоголя гостей.       А может и правда выпить?

***

      «Фу!» — отвратительный вкус. Рен бежит в ванную, сплевывает и тщательно прополаскивает рот водой. — «Блин, как это можно литрами пить?!»       Слишком ощущается уксус, но единственный алкоголь, что тут есть — пиво.       Мерзкая горечь не проходит, отдает в нос, язык и горло неприятно жжет. Не успокаивает, а только бесит. Так мерзко, что Рен даже проглотить не может — склизко, горько, хочется запить литром воды. Он видел, как люди опрокидывали кружки, чтобы забыться. Начинали пошатываться, веселиться, смеяться — Рен, если честно, не особо любит чувство опьянения. Просто тошнит и мутит, совсем не хочется себя контролировать, а на следующее утро нет аппетита, голова раскалывается — и зачем? Он и в трезвом виде… неплох!       Возвращается к ноутбуку, небрежно брошенному на диване в гостиной, и открывает почту. Три непрочитанных. Рен кликает последовательно и сочиняет каждому интересное, индивидуальное сообщение. Отправив, перечитывает и прошлые ветки (вдруг проглядел, позабывшись? Вдруг в «просмотрено» случайно оказался алмаз?) Но череда людей сменяется монохромным калейдоскопом: Слишком пустой. Слишком интересный. Разговорчивый. Экспрессивный (бр…). Грубый. Слишком… Слишком… Да просто слишком! И та, и тот — все слишком…       Утомился довольно быстро — это уже как работа. Отложил ноутбук уже в первые пару минут. Лежит, уткнувшись в потолок, будто переел — какое-то перегруженное, коматозное состояние. Вроде оков нет, а рукам так тяжело. Да и болят немного — печатать устали. Голова будто раздута. Много ненужной информации, которая должна сразу вылетать из головы, но связывается в навязчивый клубок: они все другие. Он помнит детали их внешности, отдельные предпочтения и фетиши, запросы на видео, некоторые сообщения даже дословно процитировать может (и цитирует, словно в бреду, стоя за плитой). И пусть все разительно отличаются, они все еще сливаются в серую массу, хотя до этого момента Рен полагал, что у него почти нет предпочтений («просто будь… вежлив. Или вежлива. Или вежливо»).       Но мысль попала точно в цель, как пуля (раз за разом, пулевое уже сквозное): его критерий — человек, похожий на Лоуренса… Но не Лоуренс. И сложность в том, что его сообщение на форуме — никнейм, пустой аккаунт, пара слов и ссылка на левую электронную почту (скорее всего вообще одноразовую). Тогда он попросил скинуть хоум-видео в треде с некрофилией. И теперь у Рена этих видео гигабайтов одиннадцать, хотя ему скорее неприятно сувать член куда попало (это ж сколько отмываться потом отмываться нужно. Да и какой смысл, если она… Он… Лежит, молчит? Можно куклу купить, ещё поприятнее будет).       Все происходит по шаблону: заводит разговор и выжидает от пары часов до суток, а потом перестает писать.       Не то. Опять не то.       Но, что странно, он не прокручивал голос и фразы Лоуренса в голове, а уж тем более — его образ (только взгляд, но это было просто очаровательно; он пугался мило). Не представлял их новую встречу (разве что думал, как кого-то убивает, но уже медленнее, на глазах новенького. Чтобы наблюдателю искренне понравилось: ха, в этом плане с парнями легче… Сразу все понятно).       Он не хотел… Нет, хотел… Прикоснуться… Нет, скорее не хотел, но Лоуренс был таким… Приятным, когда они обнимались там, в лесу.       А если бы Лоуренс отправлял фотографии? Рен переворачивается на бок и поджимает ноги под себя, впиваясь взглядом в обивку дивана.       Ну, если бы отправлял… Он бы и пересматривал, наверное? Лоуренс — очевидно взрослый мужчина. Но глаза такие… Испуганные, стеклянные постоянно. Иногда он злится, и он пугает. Но они ведь все равно на равных. Да? «Мы друзья — сам сказал».       Лоуренс умный, много знает — так хорошо помог с трупом. Сильный — яму почти в одиночку выкопал. Понимает тягу к крови — сам такой же. Он красивый — не то, чтобы это важно, но приятно.       И, что самое главное, заверил, что Рен ему нравится.       Да Рен бы к любому прилип, если честно! Ответил бы не Лоуренс — пришел другой, и Рен бы трясся от счастья.       Но случайность обернулась дьявольской удачей.       Те из Интернета даже на встречу идти на хотели, этот блондин — едва ли не последний, на кого Рен возлагал надежды.       Но из всех кандидатов пришел именно он. Не самый привлекательный, даже немного странноватый.       Ну, а что? Часть начала игнорировать, часть вообще заблокировала.       А тот убил ее, как сказал Рен. И именно тогда стало понятно, что желаемое найдено. С первой попытки (ну, формально со второй или даже третьей, но…).       И с жадностью голодного хватались каждое слово: «друзья, друг» — не похоже, что такой человек разбрасывается такими словами понапрасну.       «И это не просто так, верно? Я понравился же. Что случилось?»       Он сознательно выбрал Рена в ту ночь, держал свои руки поверх, уча правильно держать лопату. У него кроссовки были все в земле (Рен больше мешался, копая руками — будто не раскапывал могилу, а засыпал напарника землей), но тот совсем не ругался, лишь вздохнул: «хватит, сейчас». Протянул свою лопату и забрал лежащую поодаль (переклеенную изолентой, но довольно крепко — для работы сойдет): «не сломай, прошу. Больше нет».       Рен молча провожал его глазами, когда тот выбирался из ямы, и крепко сжимал рукоять, словно это дорогой подарок. Тут пятна крови от его мозолей (свежая... чувствуется. Даже пачкается слегка). Слышать приближение-отдаление можно по громкой, собачьей одышке.       «Да…», — Лоуренс кивал, поднимая голову, и тут же обрушиваясь на руки снова. — «Да, вот так. Продолжай», — а Рен, загоревшийся и вошедший во вкус, начал копать куда быстрее. Друг сидел немного поодаль, опираясь локтями на колени. Немного отдыхал, потому что едва двигал руками от усталости (адреналин исчерпан, хотя искренне верилось, что он будет так же агрессивно копать, как делал это в первые полчаса).       А после работы стоял, оперевшись на лопату, и дрожал всем телом. Сказал, что не справился бы один, перебиваемый жадными вдохами. Рен вглядывался с надеждой, сжимая руки, словно глядя на ангела — усталость на мгновение отошла. Он сидит на краю могилы, а Лоуренс весь грязный, едва ли не повис на рукояти, как убитое тело.       И снова полуулыбка из-за грязных растрёпанных волос. Рен дрожащими руками перезавязывал ему хвостик, а он не сопротивлялся, словно вообще ничего не происходит. И Рен молчал, отмечая: он, бедный, был так слаб, что… Уязвим. Мил. Как зверушка.       И Лис был уверен, что они вместе навсегда.       «Надо было уговорить остаться. Или к тебе напроситься… Какое «после семи»? Ты не пришел… Ты не хотел приходить».       Рен медленно кладет ладонь на диван и сжимает ее в кулак, царапая. Впиваясь когтями в собственные ладони до болезненных покраснений.       «А Стрейд…».       Мысль-нейротоксин. Рен застывает, взгляд размывается, прокручивая воспоминания двадцать пятым кадром. Он ничего не увидел, но все почувствовал до мельчайших деталей. Живот скрутило так, что захотелось блевать. Не видно лица, ничего не видно, в голове пустота, лишь мысли — отравляющий газ. И бесцветный, всегда бесцветный. Без запаха, как воздух. А без воздуха нельзя. Черепушка стала газовой камерой. Комната стала газовой камерой.       Это уже смешно… Сколько ни цепляйся, тебя все равно не выберут. Они никогда не сделают тебя смыслом жизни, если привязать их к батарее и иногда гладить.       Да они просто не сделают, и все — никогда, как ни ломай. Ты сам себя доламываешь. Батарея? Только ты так можешь, потому что ты странный. Тебя и надо привязать к батарее, чтоб не буйствовал.       «Да я же стараюсь! Я же старался! Я же извинился! А ты говорил! Ты говорил, что…»       Воспоминание: Лоуренс плакал в той кладовке — ни он, ни «та» не чувствовали, но лисий нюх улавливал запах крови. В этой комнате под лестницей раньше хранился всякий хлам. И кости. Прошлый хозяин любил собирать кости. Он вываривал части тел на плите, а Рен шел и принюхивался… Иногда даже... Ел. Было вкусно.       «Да я единственного, кто меня любил, спасти не смог».       Рен сжимает кулак сильнее, но все еще держится. Кровь вступает небольшими пятнышками и струйками, как полопавшиеся сосуды в глазах.       «А Лоуренс меня вообще не любит».       «Не любит…»       «Да. Не любит. Он соврал, все боятся таких, как я».       Поглощающая ненависть выжигает желудок — Рен трет рот, распахнутыми глазами смотря на диван — панически, боясь отвернуться. Боясь, что внезапно увидит в обивке свое отражение. Но отражение было в мозгу, и это страшнее. Единственный способ скрыть комнату с зеркалами - чертова трепанация.       «Да меня любить-то… Любить-то опасно».       Сильнейший позыв. Надо запить — оно должно помочь.       Раз-два — как лекарство. Главное нос зажать.       «Фу…», — пиво не лезет в горло, оно слишком мерзкое, а с соком ещё хуже. Как остановить этот поток мыслей? Это сломанный эфир без кнопки выключения, он говорит-говорит-говорит…       «Ненавижу-ненавижу-ненавижу». «Идиот, просто идиот! Конченый! Идиот-идиот, конченый идиот!»       Да это не мысли даже. Просто будто в уши кричат. Кого ненавидеть? Кто идиот?       У Рена получается только перекрикивать. Отвернуться от эфира, заняв мозг другими вещами.       «Они «слишком», но хотя бы… так».       Отвратительно, если честно, особенно если смотреть правде в глаза: Лоуренс — трус. Лоуренс не особенный. Но остальные — вообще никто.       «Готов на убийство и любит меня. Хотя бы так. А ещё лучше — сильный, умный и спокойный. И как можно более жалкий». Рен открывает ноутбук, параллельно растирая лицо ладонью.       «А если я скажу убить — убьет. Да».       Вдох-выдох.       Понеслась.       Аноним отправил какой-то дурацкий мем, над которым Рен в обычных условиях посмеялся бы. Далее — видео с котенком (без подвоха — и на том спасибо). Рикролл. Извращенец кинул член.       Раскрасневшийся и всхлипывающий, отправляет новое письмо. И новое. И ещё новое. Что-то пришло — кликает моментально. Анону понравилось видео. Рен быстро отправляет новое и закрывает вкладку. Тред. Ищет видео — копирует и-мейл — отправляет с милой подписью и кучей смайликов.       Десяток новых, просто не может остановиться. Мем. Кот. Видео. Женщина кричит — прострелили ногу («в-вау…»). Предлагают ирл-встречу. Хвалят, просят фотку. Отправляют фотку в ошейнике («что за… как ты к этому пришел, блять…»). Еще видео с пистолетом («да-а-а… Я вроде говорил про фетиш на оружие»). Да пусть хоть кто-нибудь ответит. Это все — не то, но пусть отвечают. Видео — парню вскрыли вены на руке, лицо показали мимолетно — Рен остановил («глаза… Голубые»). Фото — зашитый порез на ноге — «как тебе? Я сам» («я бы зашил, пусть еще порежет»). Кто-то говорит про классификацию поездов метро («да что за хрень…»). Кто угодно, что угодно… Да любой, любой уже пойдет! Инвалид без ноги, шлюха-наркоманка — просто восприми уже всерьез «убьешь для меня?»! Кто-то угрожает доксом. Кто-то вырезал сердечко на ноге. Кто-то скинул любимую музыку. Рен кусает согнутый палец и бьёт хвостом о диван. Они не подходят, никто не подходит, а Рен уже не может разобрать. Да слишком больно уже разбирать! Просто заткнуть эфир! Хоть скажут отвали — уже хорошо! Пусть они хоть что-то скажут, пусть пишут каждую секунду, чтобы он постоянно что-то читал! Кто-то отозвался сухим «спасибо» — это хуже всего. Рен чувствует, как пальцы перестают попадать по клавишам из-за пелены слез. Все как в тумане, все как в бреду. Дыхание перебивает всхлипы носом и наоборот. Да он так же, так же отвечал! А все не то! «Да я такой требовательный что ли?! Просто не будь грубым дебилом! Да я же задушу любовью — этого серьезно никому не надо?!» Тихий дом стал ещё тише, одиночество здесь ощущается явственней явственного. Он умрет в этой камере один? Ещё раз! Ещё раз! Кот. Видео. Сообщение. Тред. Новый тред — с оружием. Еще тред — с гуро-хентаем. Десяток писем, он уже путается в видео, которые отправляет. Он уже получает сообщения «фу, блять, зачем ты эту хрень прислал?» — Да идите нахер! Долбаебы! Я вас всех ненавижу! — ему даже эхо не отвечает. А анон ответил. Послал, но ответил. Пусть так, пусть хотя бы так…

***

Рен резко вздрагивает и быстро поднимает глаза. Пристальный взгляд со стороны ощущается почти физически. Лоуренс, вероятно, стоял здесь некоторое время (неуверенный, что подошел к нужному человеку?). Господи, этот дурацкий, непроходящий страх даже здесь мешает… Но как же хорошо… — Ло-о-о… — Рен произносит его слово на облегченном выдохе («о-о-о» едва-едва подрагивает). Расплывается в глупой улыбке, рука с телефоном обессиленно сползает на стол. Совсем как лис, кладет голову на руку; расслабляется, тая. Напряжение в теле исчезло, словно наконец подействовало лекарство. Страх отступил, как внезапный отлив — грудь вмиг наполнило тепло и ощущение долгожданной безопасности. Хотя бы какой-то. Лоуренс после первого же звука замер, сначала испугавшись. Но сразу после поймал мысль, словно увидел миленького зверька: «Как щенок», — он бы точно вилял хвостом. Словно собака семью приветствует. И смотрит так нежно и приветливо, что улыбка сама собой появляется. — «Да меня никто не был так рад видеть». — Я боялся, что ты не придешь… — Рен добавляет, немного хихикая от радости. Лоуренс отводит взгляд. Он действительно не хотел приходить. А сейчас считает себя таким дураком. — Да… Да, привет, — Лоуренс неуверенно садится напротив под прицелом заинтересованного взгляда. Рен будто прилип: изучает лицо как в первый раз, отмечает его непривычную опрятность. — Ты побрился, — Рен, немного приподняв голову, улыбается еще шире. «Значит, готовился. Как мило». Лоуренс настороженно ловит каждое слово, проводит пальцами по гладкому подбородку (действительно… побрился). — Ага… — правда в том, что он не то, чтобы хотел выглядеть презентабельно. Просто нужно было чем-то руки занять, так что это случилось практически машинально.

***

Он машинально занимает руки секатором — просто сил уже нет. Обрезает веточку за веточкой, обрывает листочек за листочком и завороженно наблюдает. Закрывает ручки резко, совсем не затягивая; отрывает быстро, как бы откидывая руку назад. Отрезанное летит не грациозно, как листья по осени, а как отвалившийся кусок плоти; листок гладкий, словно свежая оскальпированная женская кожа. Сердце бьется быстрее. «Какие глупости, как же мерзко». Он машинально занимает руки лейкой — переливает порой так, что корни сгнивают. Поняв спустя время, льет еще больше, вода уже не впитывается в почву, а льется через край. «Тебе даже денег не жалко? Почему ты в такие моменты обо всем забываешь? Зачем создавать лишние лужи? У тебя насекомые в доме, забыл? Ты ведь даже тряпку взять ленишься». Лоуренс умывает лицо ледяной водой и долго-долго смотрит себе в глаза через зеркало. Отвратительно. Набирает воды в онемевшие руки, трет лицо до покраснения. Снова смотрит на себя — лучше не стало. Зрачки расширены, под глазами темные круги, щеки впали ещё сильней, на лице отросшая щетина — блондинистая, но хорошо заметная. Вода течёт, в ушах стоит гул электроприборов. Он смотрит на струю, утекающую в сифон. Смотрит долго, пока мысли не утихают (и воду понапрасну тратит — какая жалость). Идет к холодильнику, делает глоток пива (оно уже как лекарство, но от глотка давно нет толку). Пора на работу. Он едет и смотрит на дорогу, но мыслями отключается — громкий сигнал. Образы испаряются, остается страх и отвращение. Резко дергает руль в сторону — все живы и здоровы. Ему что-то кричат вслед. Пусть они все заткнутся, пусть просто исчезнут, не оставив после себя тел — исчезнут, будто их не существовало. Он увидел на форуме фотографию «спящей» девушки с отрезанными пальцами — смотря вперед, полностью слеп, погружаясь в бесконечную зацикленную фотопленку. Картинки оживают на глазах: он сделает пару надрезов заточенным ножом (но аккуратно не получится, он все равно начнет плоть «пилить»); он доберется до белоснежной кости (куски обмякших, изуродованных мышечных волокон будут некрасиво распороты и несимметрично раздвинуты — почти как жертва небрежного посмертного вскрытия); он попытается осторожно отделить кость от мяса (желтоватая и кровоточащая); потом галантно поцелует (у него стоит член); он отрежет кисть (не по суставу — некрасиво переломит); он будет любоваться, тяжело дыша и спускаясь к ее бедрам (он уже начнет себя трогать); погладит себя по паху женской кистью и введет эти обмякшие пальцы внутрь влагалища (она мокрая, но не от смазки, раскрасневшаяся, но от раздражения); господи! У той из подвала был такой же маникюр (он хотел убить Рена еще в машине, чтобы закопать их тела в одной могиле); она была хороша — у Рена хороший вкус (она стала в разы красивее, когда перестала дышать — у него встал член уже тогда, а Рен просто подхватил); ее ребра хрустнули под его весом — он сглотнул, начав задыхаться от восторга (почему Рен был таким медлительным?). Почему он не продолжил? Почему он не отдал нож? Интересно, Рен бы съел ее внутренности? Сырое мясо склизкое — приятное на ощупь. Когда гниет, покрывается таким влажным слоем — входить легче, но пахнет не очень. Почему он испугался, да разве Лоуренс страшен был тогда? Только жалок! «Да почему ты, блять, не продолжил?!» Руки сжимаются на руле. Губы периодически шепчут треклятое «почему-почему-почему», словно Рен взаправду здесь и слышит. И, что самое главное, понимает. Но он не понимает. «Да пока она лежала в багажнике, я только и думал, как насаживаю ее однорукий торс на член! Как она глухо хлопает о бедра. Как я перерезаю тебе горло и утопаю в крови. Как той из подвала, помнишь? Ладно-ладно! Можно и так: как я ломаю тебе шею лопатой и наконец ебу этот труп, позабыв о сдержанности! Как я отбиваю твоему трупу лопатой по суставу, пока рука не останется висеть на паре связок. Как я чувствую, как твое разгорячившееся тело леденеет в холодной земле. Как моя сперма медленно остывает внутри нее. Господи, а я никак не успокоюсь! Я бы убил тебя уже тогда! Тогда! Я бы сбросил в яму и разъебал череп, чтоб мозги разбрызгались по земле! Чтоб комья были влажными и липкими. Я бы закопал вас всех. Я бы взял лопату и закопал тебя с ней». Руки стиснули руль сильней, как тогда стиснули запястье Рена. «Рядышком». — Рядышком… — повторяет вслух, словно слово тянется за дыханием — от одного вздоха в машине стало невыносимо жарко. «Ты худой, у тебя кости тонкие — я бы тебе шею ногой переломил. Лопатой глаз выбил». Тяжелое дыхание заглушает тихое радио. Лоуренс чувствует, как даже воздух из приоткрытого окна не помогает. Тесно. Воротник давит на кадык. Расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и роняет ослабевшую руку на руль — так легче. Бледное лицо краснеет, большой палец отбивает такт сердечного ритма. «Дернул… Дернул за воротник…», — (вновь проводит пальцем по собственному воротнику — мысли плывут и не стыкуются, он уже совсем как наблюдатель), — «…а ты бы безжизненно откинул голову — на одних мышцах и связках бы висела. Я бы поднес тебя ближе. Ближе поднес бы… И…» Сигнал! Лоуренс испуганно распахивает глаза, вцепляется в руль и дергает налево, шины громко свистят. Резко обдает холодным потом, будто снова окатил лицо водой — запах перегретых тормозов перетягивает внимание. Второй водитель продолжает сигналить еще долго. Открывает окно и орет матом — но даже так он слушает живой, настоящий голос, потому немного успокаивается. Что не скажешь по напряжению в штанах. «Ты опять забыл про дорогу. Врезался уже однажды — мало? Это еще хорошо, что ночью машин почти нет». Он уже не может водить, а пешком только хуже. Жить обычной жизнью слишком сложно. Пусть эти твари уйдут, они, сука, ничего не понимают. «Извините, с машиной проблемы. В ремонт давно пора», — Лоуренс теребит рукав, отведя взгляд, словно провинившийся ребенок. Говорит тихо, едва слышно, а старший уже не прислушивается. Просто вздыхает — это всяко лучше, чем чертовы оборотни да иностранцы. «Работать иди. Штраф будет, я заебался прикрывать». Он молча провожает старшего пронзающим взглядом, не шевелясь. Застыв так, чтобы точно ничего не сделать — ни хорошего, ни плохого. До тех пор, пока он полностью не скрылся из поля зрения. Лоуренс проходит к полкам и слышит вой — он не прекращается. Слышит разговоры и хлопки вещей о пол — пыль поднимается, заставляя закашляться. Руки дрожат, уже трудно держать хотя бы что-то. Винсент оборачивается и посмеивается, здоровается, дружелюбно махая рукой. Лоуренс дежурно улыбается в ответ, а когда отворачивается, сразу расслабляет лицо. Втыкает наушники поглубже, да так, что уши болят. Лишь бы не слышать вой да обсуждения пьянок в местных блядушниках. Перезвоны гитары — «Norwegian Wood». Ну, конечно же. Хлопок — что-то с силой упало. Нечаянно. Лоуренс сжимает кулаки добела, тупо смотря на коробку, которую только что швырнул. Старший что-то кричит. Что-то типа «осторожнее можно, кретины?», но Лоуренс уже не прислушивается даже к музыке в наушниках. Надо взять себя в руки. Просто. Взять. Себя. В руки. Руки? Руки. Он вырывает наушники и стискивает в кулаках. Руки, блять.

***

— Ну… Пара минут тянется как час. Рен сидит прямо, застыв. Смотрит в стол, немного ерзая на стуле и опасливо оглядываясь время от времени, словно притаившийся заяц. От былой бойкости не осталось и следа. Руку почесать лишний раз — уже страшно, одно движение — засекут и сочтут подозрительным. Звук — вмиг обернется весь бар. Словно везде датчики движения, словно везде видеокамеры (он осмотрелся и не заметил их — оттого еще страшнее. Парализованный страхом мозг решил, что они вездесущи). Лоуренс, чувствующий себя явно не в своей тарелке, хрустит суставами — звуки бьют по ушам, многочисленный галдеж голосов льется в уши, как вода в переполненный стакан. Кто-то посмеялся, кто-то хлопнул по столу, кто-то прошел мимо и нечаянно задел руку бедром. Опасность неуправляемого хаоса ощущается даже здесь, а особенно — перед ним. Он может и посмеяться, и хлопнуть по столу, и резко дотронуться до руки, но сейчас молчит и оглядывается. И, как ни странно, напрягающая толпа начинает казаться не такой уж небезопасной. Да даже в толпе пьяных тел безопаснее, чем наедине с Реном — для них обоих. Он подозревал, о чем Рен намеревается поговорить, но начать первым никогда бы не решился. Ушей много. И Лоуренс, было, подумал: «почему он выбрал такое людное место?», но быстро понял, что иначе сам точно не пришел бы. А Рен знал. Рен дрожащими пальцами набирал «тогда в баре?», почти не надеясь на согласие. И, получив даже призрачную надежду, сошел с ума от радости (начал нарезать круги по комнате, а в голове прокручивать лоуренсово «окей». «Окей»! «О-кей!» — даже смысл слова потерял). Голос друга сливается с гулом толпы, однако Лоуренс заметил движение — Рен поднял глаза и шевелил губами. А при первой встрече он едва не перекрикивал весь бар. — Что? — Лоуренс переспрашивает, наклоняясь через стол чуть ближе. Рен отпрянул (Ло отметил — удивился) и, пару секунд помолчав, еще более неловко повторил сказанное. — Может, выпьем? — Лоуренс недоверчиво хмурится и уводит тело назад. — Нет, — окей, глупый вопрос. Рен стыдливо отводит взгляд и отвечает уже будто не Лоуренсу, а самому себе — настолько тихо. — Понял… В действительности… Если не о том «случае», то о чем говорить сейчас? Да еще и без алкоголя?

***

«Слу-у-ушай». Лоуренс тупо смотрит на сообщение, уже уставший и проваливающийся в сон. Лежит, приобнимая подушку одной рукой — телефон вот-вот упадет на пол. В это время Рен желает спокойной ночи (когда сам просыпается — именно так). «Чем ты вообще по жизни занимаешься? Есть другие увлечения у тебя?» Оу. «Если не секрет». Это не странно, но скорее неожиданно. Днями эти двое обсуждали снафф-видео, которые Рен находил в Интернете (зачастую платные), потому их чат воспринимался скорее как архив с функцией «комментариев-обсуждений», а не… Обычный диалог. И особенно неожиданно для него, Лоуренса. Просто потому что таких диалогов у него уже долго не было. Его общение с другими людьми (помимо работы) ограничивалось одним-единственным форумом с парой-тройкой анонимов, которые его в треде (почему-то) запомнили и (зачем-то) начали здороваться. Что до Рена… Именно «обычных» диалогов у него столь много, что те стали скорее «обыденными». Лоуренс — далеко не самый интригующий вариант. Но один из самых искренних, пожалуй. Спустя неделю они перешли из электронной почты в мессенджер. Конечно же, инициативу проявил Рен — тех немногих, кто втягивался в обсуждение или скидывал видео в ответ, он «перегонял» в место, где можно было бы держать связь едва ли не круглосуточно (да-да, «совсем нечего делать»). Лоуренс, ранее видевший в новом знакомом скорее поисковик («Хорошо, спасибо. А нет такого же, но с девушкой?»), в первую очередь не хотел терять платный контент. А почта была одноразовой. Кэш в любой момент мог слететь. И, если честно, это замечательно, что именно Рен проявил инициативу. Лоуренс если и вспомнил бы о существовании сторонних, более стабильно работающих приложений, скорее побоялся или постеснялся бы сделать первый шаг. К тому же, Рен писал нарочито дружелюбно, даже заискивающе, с кучей смайликов и опечаток. Лоуренсу это сразу же показалось странным, но со временем тот быстро привык (на самом деле, просто уже не вчитывался). А потом втянулся. Лоуренс отмечал малейшие детали на видео, которые, казалось, остальные анонимы не замечали. И именно на многочасовом обсуждении одного видео и строились диалоги. На самом деле, сближало это куда больше, чем можно представить. Рен понял еще давно: «Стрейд был прав (по большей части)». Все люди в какой-то степени тяготеют к насилию, а то, «как» и «насколько», говорит куда больше, чем их место работы и социальный статус. В этом плане Лоуренс был… Интересным. Даже уникальным. «Ей ногу переломили с хрустом. Воспалилась за секунды, вскрыть хочется или доломать до открытого. Пилить кости — пыльно, но приятно» (и тут же: «наверное») перекликалось с «она красивая, особенно глаза. Волосы почти колосятся даже при таком освещении. Я бы хотел прикоснуться». Рен не до конца понимал: он весьма-весьма поэт или просто извращенец. А потом решил, что все вместе, и это даже лучше! Последний был заинтересован не меньше, но выражал заинтересованность по-другому. «Боже, сколько можно? Чел ножом по шее водит и водит. Заточить пытается, да? Тормоз какой-то. Но тебе вроде такое нравится?» — («не особо, если честно»). «Я бы ей еще глаза прострелил. Как мишени в тире типа, знаешь?» — («хочется оружие хотя бы раз в руках подержать… Правда интересно»). «Мне нравится зашивать раны, кстать!» — (»…мило?» — но все то мысли. В сообщениях — игнорирование личных замечаний и пространные размышления о просмотренном. Иногда — очень пространные). И со временем «я бы» да «мне бы» становилось все больше. Рен начал рассказывать про собственную жизнь, не требуя от Лоуренса вовлеченных ответов. Последний, в свою очередь, был не против. Скорее, равнодушен — от дополнительных пар десятков бессмысленных сообщений «дискуссиями» не обделяли. Но и просьба рассказать о себе была вопросом времени. Хотя теплилась надежда, что этот момент никогда не наступит. «Эй». Свет от экрана ударил в лицо, выводя из наступившей дремы. Хорошее он время выбрал, прямо после работы. «Зачем тебе?» — сообщение прочитано моментально. Собеседник, по всей видимости, не выходит из чата; тут же начинает печатать. «Ты крутой. Мне интересно узнать тебя получше», — и дурацкий набор символов. Лоуренс ощутил, словно мышцы взаправду напряглись. Ему… действительно интересно? Он не раздражал и не осуждал — с жаром расспрашивал о его собственных предпочтениях и так часто мило их учитывал. Намеренно искал видео с определенным типажом девушек, а однажды нашел занятнейшую вещь — материал с использованием садовых инструментов. Годы непонимания столкнулись о единственный просвет. Вроде бы… Он даже добр? Зла в мире огромное количество. А Рен, такой светлый, не уходит уже неделю. Поразительно. Интернет… Этим и хорош. Но как быстро на смену придет разочарование? Если станет известно «чуть больше». Но примерно в это же время сам Лоуренс поймал себя на мысли: «мне и самому хочется рассказать. Был бы повод». И он появился. Все еще неуверенно, трясущимися руками, он набирает сообщение: «Я увлекаюсь садоводством». Когда им вот так вот откровенно и беспристрастно интересовались? «Ого! Перегнившая человечина — хорошее удобрение, ага?» — чего? — «Что выращиваешь? Я тоже, может, начну. Мне пипец скучно». Оу. «Мне хочется о ком-то заботиться. Я бы завел зверушку, но…» Лоуренс с бешено колотящимся сердцем смотрит на «печатает». «…но начну с растений, наверн». Он тупо глядит в телефон, быстро потеряв сон. Этот парень мысли читает, что ли? Да ладно… Не будет ведь ничего страшного, если они немного… Пообсуждают растения? (Лоуренс чувствует, как на щеках выступает румянец, пока пальцы неуверенно стучат по клавиатуре). Тем более, если «Рену» (а его точно Рен зовут?) действительно интересно начать. Забавно. Уже скоро на работу, но ему искренне хочется дальше рассказывать про фикусы, что он недавно посадил. Про то, что суккуленты идеальны для начинающих. Что человечина, в конце концов, за удобрение и сгодится, но будет слишком неэффективным. А Рен спустя время, конечно, даже не попытался начать. Изначально не собирался. Это просто способ пойти на сближение — он бы сам клюнул, скажи ему кто-то подобное. Лоуренс не сказал — просто не понял, что нужно было, но от него большего и не требовалось. И получилось занятно: первый еще долго вспоминал, как они впервые обсудили не насилие. Второй, еще сомневавшийся в своих планах, перестал. Они слишком разные по части «нормальности», это чувствовалось (особенно когда привносил в разговор свою «нормальность» Рен — поддерживать разговор давалось чертовски трудно). Но, если честно, обоих устраивало. Да вот если бы не насилие, то… что?

***

Повисшее молчание начинало не то, что напрягать, а лишь усиливать имеющееся напряжение. Каждая секунда опускалась на плечи грузом, почти к земле придавливала. Что-то выдавить невыносимо. Даже один слог. Даже вздох. — Ло, — уже успевший погрузиться в собственные мысли, он, однако, моментально откликается. Поднимает взгляд, ждет, пока ему что-то скажут (но смотрит удивительно заинтересованно — искренне рад, что услышал хоть слово). Лис говорит тише, поникши. Точно этот шепот обращал на них внимание посетителей пуще самого громкого разговора. — Присядь рядом, пожалуйста. Лоуренс, было, хотел спросить «зачем», занервничав из-за нового шквала опасений, но быстро понял. Да он почти то же самое чувствует. Он молча пересаживается на диванчик, рядом. Рен провожает глазами все это время, пытаясь говорить хотя бы невербально; боясь, что развернется и уйдет (от скуки ли, от страха ли — неважно). — Я… — когда Лоуренс оказывается рядом, он начинает, пытаясь хоть как-то плавно ввести в вопрос, но мысли разлетаются, как кусочки несовместимого паззла. Глубоко вдохнув и выдохнув, легонько тянет друга за плечо, чтобы тот опустил ухо на уровень его роста. Вздрогнув, он быстро переводит на него взгляд, а после — вдаль. Немного смутившись, понимает намёк и наклоняется. Растрепавшиеся светлые волосы мягко щекочут лицо — от чужой кожи совсем не исходит тепла, но это присутствие уже невероятно важно. — Ты видел ее в новостях? Лоуренс немного молчит, обрабатывая информацию. Рен спрашивает, потому что определенно видел или потому что не смог найти? Сам он вспоминал и раскручивал череду событий тысячи и тысячи раз, создавая столько перипетий, что тянут едва ли не на отдельный мирок в голове. Но все неосознанно и надиктовано болезненным сознанием — так зачем еще и новости шерстить? — А ты? — запиека перед вторым словом и немного протяжное «ты-ы.?», резко обрывающееся, нагоняют ужас. Да… Да, он видел. Правда видел, как их сейчас видят эти мужчины напротив (они смотрели явно не просто так — слышат? Они смотрели раньше? Как долго?). Рен тянется к уху, говорит тише. — Я искал… — горло сжимают невидимые пальцы — голос теряется. Явно ощущаются взгляды вокруг, каждый — иголка. Причем загнанная так глубоко, что ее невозможно достать. Пытается сказать хоть слово, но тихо хрипит. Глаза упираются Лоуренсу в шею, щекотание волос приводит в чувство, но теперь, когда его мысли заняты одним и тем же, последние стали особо громкими. Превозмогая себя, Рен осматривается. Загнанная под кожу иголка больно расцарапывает нерв — еще один мужчина, потягивая пиво, смотрит на них. В упор. Рен не в силах отвести взгляд, как олень в свете фар. Мужчина поворачивает голову и что-то кидает другу, сидящему рядом — они смотрят вдвоем. И кто-то еще. Смотрит Рену прямо в шрам — шрам заболел. Еще и еще — медленно оборачивается весь бар. Этот мужчина говорит следующему. Тот — девушке в красном платье. Она — своим подружкам. Мысленно. Рен не видит, но чувствует. Мужчины смотрят в упор и перекидываются словами — они обсуждают ее? Они обсуждают их? Рен оцепенел от страха или застыл перед рывком. Он порывается сорваться с места и спросить, что они знают. Точнее, заставить сказать. Прямо представляет. В деталях. Если они и правда знают, им нужно закрыть рот. Они смеются — им весело. Конечно, конечно… Для них это несерьезно. Пусть попробуют так испугаться. Рен ищет взгляды, доселе незримые, которые бьют ему иголками по шраму на подбородке. Это люди… Люди или видеокамеры? Какие же мысли громкие, надо… Надо думать тише. А как? Они перестанут смотреть? Рен сжимается еще сильнее, стараясь стать невидимым. Кожа словно истончается, обдает холодным потом, каждое чувство обострилось. Он словно опять жертва, опять под прицелом. — Искал… — это сказал Ло. Рен, словно выйдя из транса, поднимает голову на знакомый голос. Сначала — обессиленное ничего, а потом — словно шагнул в островок безопасности. Лоуренс смотрит несколько обеспокоенно (какой все-таки приятный, мягкий голос… Он всегда почти шепчет — почему, ну почему он так редко и мало говорит?). Их лица однообразны, но все опасны, а это лицо… Лицо красивое, особенно бритое. Ло такой умный, такой сильный… И он тоже смотрит — это он царапал шрам? Не так уж и больно. Он ведь тоже может ударить, да? Но он не ударил, он наклонился и что-то переспросил. Не так уж и страшно. От него пахнет… Пахнет дешевым одеколоном вперемешку со странным сладковато-мерзким запахом, словно он очень пытался его замаскировать. — Искал… — Рен отвечает с задержкой, едва ли не проглотив слово — вновь встало поперек горла. Лоуренс с долей беспокойства ждет, но нити разговора нет уже. Эти мужчины взглядами-кинжалами грубо обрезали («сволочи, вы не лучше нас — да вы бы ее тоже убили… Такие стремные»). Рен с силой трет руки, да настолько, что немного жжет: «Да вы больше похоже на убийц, чем мы». А глаза распахнуты, но брови немного нахмурены — просто от напряжения. — Ло, они все смотрят… — Рен говорит иссушенными губами, шепотом настолько тихим, что сам себя не слышит. Дыхание чаще, сердцебиение слышней — именно из-за них его и заметят. Из-за них, а не из-за слов… Из-за мыслей, еще и из-за мыслей. «Да они уроды! Уроды! Сами не прочь убить — да? Насквозь видно», — пусть слышат, как он их ругательствами осыпает, если они… телепаты! — Рен, — Лис слышит собственное имя и моментально поднимает глаза, — уже покрасневшие, он словно вот-вот прослезится. Но такие сосредоточенные, даже безумные, что пробирает до мурашек — вот-вот проступят капилляры. Зубы стиснул, а грудь колышется от сбивчивого дыхания, очень старается сидеть ровно, но просто не получается. — Все… В порядке? — да обоим очевидно, что нет. Рен судорожно сглатывает и едва не закашливается. — Д-да… — он выдыхает, с трудом выдавливает улыбку и пытается поймать дыхание. — Я просто… Не знаю. Сзади мелькнула тень — прошелся холодок. Рен оборачивается — шею пронзает боль. Какая-то девушка прошла и задела его плечо бедром. Удивительно, как он подавил вскрик от испуга. Перед глазами мир мутнеет время от времени, а картинка потряхивается, но он мало-помалу фокусирует взгляд на незнакомке. Немного потерянная, даже неуклюжая, с трудом обходящая стулья. Смугленькая, волосы завиты в локоны… Бедра довольно широкие. Ага… Широкие бедра — это красиво. Ноги подтянутые, в черных капроновых колготках. Милая. На черных колготках кровь смотрится не так явно, а на ее коже… — Рен. Рен сомкнул губы и жадно сглотнул. Взгляд не отвести. Толкнула бедром — даже не заметила. И взгляд его не замечает — ищет кого-то. Они так и выслеживаются?.. Ну, в жизни… — Рен… Та, в подвале, бледная была. А на ней… Рен слегка подпрыгивает от испуга и переводит взгляд на плечо. Лоуренс… Руку положил. Сам. На той кровь видна… Видна хорошо была. А на этой… Алой была бы, сливалась бы немного. На этой, если представить… Ах, если представить, как красивы желтоватые шарики жира в ее рассеченной ноге… И кровь немного бликует в свете лампочки. Да… Да… Что да?! Господи! Как он сейчас может думать об этом?! У него даже… Фу! — Я куплю нам выпить. Хорошо? — Лоуренс говорит негромко, немного склонившись. Лис невольно вскидывает брови. Мысли испаряются. Но это не облегчение — это… ступор. — А? — Лоуренс поджимает губы и повторяет (куда труднее произнести, чем в первый раз). — Выпить куплю. Тебе нужно выпить, — он в удивлении замирает, но сразу тревожно подается вперед. — Чего? Н-не надо, я могу… — но тот молча встает (хотя немного дёргано) и направляется к стойке. Рен тупо смотрит в стол стеклянными глазами. Неужели у него… План появился?       По спине пробежали мурашки.       Он возвращается с бутылкой самого дешевого абсента и одним стаканом. И с этой бутылкой словно еще более высокий, более страшный — крепко захватывает горлышко, как рукоять ножа, аж костяшки белеют.       Рен тупо, непонимающе следит глазами, как тот садится. Ищет его взгляд, но тот лишь скользит им от бутылки к стакану, словно не до конца уверенный, что делает. Делает вид, что читает состав. И, сев, снова начинает сутулиться — вмиг уменьшается и будто бы снова становится таким безобидным…       Рен любит каждое мгновение, когда ему недостает смелости. Потому что когда он решительно кладет руку на плечо, он застывает.       Застывает и сейчас.       Но почему… Один стакан?       Он дрожащими руками льет абсент и с глухим звуком придвигает к Рену. С едва слышимым стуком ставит бутылку на стол, будто боится лишнего шума. Сложив руки на столе, немного наклоняется вперед. — Пей, — и зафиксировал взгляд на его глазах. Самостоятельно. Рен пару раз непонимающе моргает и бездумно смотрит в собственное отражение на глади напитка.       Пить?..