Благолепие ангела

      Холодность и безжизненность картины ни в коей мере не могли полностью раскрыть ее невероятную ангельскую красоту. Шляпка с широкими полами, кокетливо надвинутая на лоб, закрывала половину лица, почти скрывая любимые глаза, в которых он раньше изо дня в день тонул — и не пытался себя спасти, находил в блеске изумрудов неброскую радость и невероятную любовь. Блеск этот напоминал отлив перламутрово-жемчужных капель росы, хаотично разбросанных в негустом покрове молодой сочно зеленой травы, в котором он всегда терял себя без остатка; от переизбытка нежных чувств, не свойственных лихой молодости, но постепенно ставших частью его творческой натуры, не выдерживал, зарывался в золотые локоны и жадно целовал их, наслаждаясь ее тихим мелодичным смехом. Часто он всматривался в тонкие черты лица с изогнутыми в усмешке или улыбке губами и чувствовал, как трясутся руки, пытающиеся создать модель очередного платья — легкого, воздушного и одновременно притягательно-завораживающего — только такого, которое подошло и понравилось бы ей, Эмили. Она ценила любые творческие порывы, почти никогда не критиковала и с интересом и хитринкой в мягком взгляде рассматривала эскизы, вплетая пальцы в его волосы и потихоньку перебирая их. Щурила глаза, склоняла голову набок — и, уловив лёгкое беспокойство в его глазах, негромко смеялась и садилась рядом. Он заключал ее в крепкие объятия и долго-долго, как ненасытный зверь, покрывал поцелуями нежную кожу — а она растворялась в его руках и с жаром принимала спешные ласки, вместе с тем не теряя своей аристократичной осанки даже в такие секунды. Страсть и сдержанность, скромность и ехидство — неотрывные сочетания её несгибаемого характера, пылкой души, которая принадлежала ему, ему, ему… Человеку без роду и без племени, с сердцем собственника, изменившему своим просторечным привычкам только ради её улыбки, только по щелчку ее пальцев.       Их любовь должна была жить в веках, но ее непоколебимая воля, которую он в какой-то момент пытался сломать ради её же блага — и не смог, поскольку перед ней всегда был бессильным — привела к пустоте. К чему-то навсегда погибшему в душе…       — Месье Агрест, — дверь бесшумно распахнулась, и в холл вышла Натали. Взглянула чуть грустно, но тут же скрыла боль во взгляде, отточенным движением поправила очки и заговорила по-другому, более холодно. — Одри Буржуа послала вам пригласительные билеты на свою выставку, и я…       — Не сейчас, Натали, — прервал он её и вновь посмотрел на портрет. Ничего не изменилось. Эмили улыбалась, но всё равно казалась неживой и холодной. В такие мгновения сильно хотелось разбить все эти чертовы картины — всё, что напоминало о прошлой жизни и порождало новую волну боли внутри, накатывающую прибоем куда-то к горлу и мешающую нормально дышать. Отводил он душу только когда становился Коллекционером. Захваченный собственной акумой, крушил всё подряд, не размениваясь на мелочи — бил статуэтки, вазы, уничтожал картины, скрипя зубами то ли от горечи, то ли от вскружившего голову безумства, дьявольски и истерически хохотал, представляя себя со стороны и сравнивая обломки декора с обломками своей жизни. Он жил лишь ради одной цели — вернуть её, и эта жизнь, в которой всё зависело только от одного желания, напоминала жалкое существование.       — Месье Агрест? — встревоженный голос Натали немного отвлек от мыслей. Только сейчас он понял, что схватился руками за голову. — Вам плохо?       Она подбежала к нему и схватила за руку, без просьб и приказов помогая сесть в кресло. Он не стал сопротивляться, позволил усадить себя и тяжело вздохнул, облокотив руку о подлокотник и подперев голову. Натали вновь мастерски скрыла беспокойство, хотя оно всё равно было заметно в глазах, цвет которых по своей чистоте и невинной прозрачности мог конкурировать с небом. Словно невидимый художник дополнил свое творение мягким сиянием, и природный свет дополнял живую лазурь, лишь вкрапляя в неё островки темноты; как свидетельства невидимой, но ощущаемой тревоги, те нагнетали в небесных зеркалах тоску и устраивали своеобразную грозу. Эхо грома раскатывалось внутри, будучи безмолвным для окружающих, но слышным для него — того, с кем больше всего времени проводила Натали и кому отдавала себя и свою жизнь. Здоровье. Молодость…       — Вовсе нет, Натали, — ровно ответил он и сжал её руку. Она недоуменно взглянула на него, но сохранила внешнюю невозмутимость. Верная спутница. Та, на кого Эмили советовала обратить внимание после своей смерти. Он помнил, как она, ослабшая и тихая, лежала в полной темноте и в полузабытьи гладила его по спине, безуспешно умоляла не плакать и горячечно шептала про новую жизнь, возможную новую любовь, про то, что ему всё равно придется отпустить прошлое — и на зарождающемся фундаменте настоящего попытаться подарить Адриану шанс на счастливое будущее. Тогда он впервые, не помня себя и не сдерживаясь, дико кричал — от раздирающей внутри боли, от страха, от возмущения, от неверия — а она в ответ безмятежно, грустно улыбалась и пережидала этот шторм, из последних сил сжав его руку. Потом он долго извинялся, а она называла его своим безумцем и тоже плакала. Говорила, что это от счастья — утверждала, что своей безоблачной жизнью почти во всём обязана ему, а он сквозь слёзы смеялся в ответ, не веря её словам ни на секунду. Где в этой негласной иерархии стоял он и где она — красивая, изящная, настоящая принцесса, отказавшаяся от всего ради любви с тогда ещё бедным портным…       — Мы проигнорируем приглашение, ведь так?       — Конечно, — ответил он, вновь вырываясь из воспоминаний. — Боюсь, мне сегодня и правда не здоровится, поэтому Одри обойдется без меня.       — Вам нужно отдохнуть, — без тени сомнения сказала Натали, и он горько улыбнулся, тут же приняв серьезный вид. Кто-то, кто пытался о нём заботиться. Ограждал от того, что могло причинить боль. Он улавливал это беспокойство в обычных повседневных деталях, стремился не замечать и с раздражением отмахивался, каждый раз слыша укоризненный голос Эмили где-то в подсознании. Она всего лишь хотела, чтобы он был счастлив, но обрекла на муки нежеланного выбора между свободой и навязанной волей обратить внимание на ту, кто не волновал ни душу, ни тело. Он держал дистанцию, поневоле обходясь с Натали строже обычного и выговаривая за любой проступок — и та обиженно закусывала губу, даже не подозревая, что лавина злости направлена вовсе не на неё. И не на жену, на неё он злиться совсем не мог, ей, как своей богине, музе, живому воплощению своего Вдохновения, он мог только писать мысленные оды, восхвалять и раз за разом посвящать новые коллекции одежды, выполненные во многом с учетом её отменного вкуса… Злился он на себя. На свою нерешительность, на то, что так и не выполнил желание жены, не стал счастливым, а лишь больше ушел в безумство и старые воспоминания, которые, как всполохи огня рассвета на горизонте, зарождали в нём надежду, давая силы жить и стремиться дальше.       — Не нужно. У меня много работы.       — Адриан сегодня дома. Может, проявите ему немного внимания? На завтраке он был чем-то опечален, возможно…       — Полагаю, у него ещё много домашней работы.       — Никакая домашняя работа не заменит отца, месье Агрест.       Она посмотрела на него внимательно, даже строго; он не ожидал такой требовательности. Привычно нахмурил брови, собираясь выцедить что-то резкое, и замер после того, как вновь посмотрел на портрет и разглядел в беспечном взгляде Эмили немой укор, повисший тяжелым камнем на сердце. Она обожала их сына и молила позаботиться о нём, но он был глух к её просьбам, отвлекаясь на свои; встречные его прошения, с жаром опадающие с губ, как листья с деревьев глубокой осенью, без самого малого перерыва, состояли лишь в одном чаянии, к сожалению, от неё независящем: он хотел, чтобы она как можно дольше жила и оставалась в сознании. Но для неё, как матери — и в первую очередь человека, который уже прекрасно знал свою незавидную участь — было важно устроить благополучие своего дитя до того, как это станет невозможным. Сколько раз Габриэль видел её грустный взгляд в сторону сына, и столько же раз жаждал отвлечь от тоски, но ей это и не требовалось: она запирала печальные эмоции глубоко в себе, шутила, проводила время с ними обоими и одаривала их своей любовью. Лишь когда становилось совсем невмоготу, стремилась уйти подальше, когда ещё могла, закашливалась и пережидала свои страдания в укромном месте. Адриан всё чувствовал, спрашивал о здоровье, но она вихрила его непослушные волосы — золотые, так похожие на собственные — и умело переводила тему. Всегда улыбалась, даже когда было совсем больно.       У Адриана была ее улыбка. Её глаза. Ее воля и ее своенравие. Несмотря на внешнее послушание, внутри него всё равно горела искорка ее природного непокорства, и в сочетании с изящными манерами и изысканной речью это делало его почти ее копией. Он помнил, как они желали свое дитя, а после создали его с надеждой и любовью, вкладывая самое лучшее, частички своих душ и огромное желание. Габриэль безумно хотел, чтобы сын был похож на мать — и теперь и печалился, и радовался, когда видел его. Слишком сильная похожесть рвала всё внутри на куски, изо дня в день напоминая о ней, и вместе с тем давала возможность окунаться в ностальгию. Внешность, привычки, даже вкусы — это всё было одинаковым. Их ребёнок, который стал заложником произошедшего и пострадал не меньше его, так и не почувствовал полную порцию любви и тепла, предназначавшуюся ему от рождения. Не излечился отцовской поддержкой, банально не получил её… Если бы Эмили знала, она была бы недовольна. Он прекрасно понимал это. И потому, каждый день стоя перед капсулой, которая поддерживала остатки жизни бессознательного тела внутри, сердечно извинялся и божился, что завтра всё изменится. Обещал, что завтра он станет самым лучшим родителем, уделит Адриану время, признается во всём, что таит сердце, доверив секрет. И ничего не менялось. Силы пожирало воплощение желания, больше ни на что и ни на кого не хватало.       — Месье Агрест… — Натали ещё не ушла, она искренне переживала. — Пошлите в сад. Там отдохнете.       — Ты можешь идти, Натали.       — Я не могу оставить вас в таком состоянии.       И вновь этот полный требовательности взгляд. Тоже своенравие, только не разбавленное ноткой дерзости — серьёзное, правильное, принципиальное. У Эмили было немного другое, в глазах всегда расцветала смешинка — или дорогая сердцу растерянность, когда её хотелось прижать к себе и не отпускать, защитить от враждебного мира и косых взглядов. Однако Натали, пусть и другая, пусть и непохожая на запавший образ и никогда не заменившая бы его, сопровождала его во всех сумасшедших начинаниях, оберегала Адриана и брала огромную часть забот на себя. Порой залезал в душу червячок вины, но умирал в этой каменистой пустоши, где места новой любви не было, а старая, со временем перевоплотившаяся в обширную зависимость, которой не было ни начала, ни конца, сожгла всё дотла, оставив лишь отголоски живого. Иногда он ощущал это физически… но страха не чувствовал.       Страха не стало вместе с ней. Осталась лишь безраздельная тоска.       — Сад… — пробормотал он. — Пожалуй, я схожу туда.       — Хорошо, месье. Я пойду к Адриану на занятие музыки.       — Нет. Вы пойдете со мной, Натали.       — Но график нарушать нельзя. Разве не вы говорили об этом?       — Один раз — можно, — отрезал Габриэль и покрылся испариной: до дрожи собственное высказывание напомнило слова жены, когда он отговаривал её пользоваться сломанным талисманом, но она не слушала. Талисман уничтожал её исподволь, но она оставалась беспечной, не веря в плохой конец; он, видя все перемены со стороны, в какой-то момент пришел в настоящий ужас. Однажды встал перед ней на коленях с охапкой белых благоухающих лилий и стал слезно умолять подумать о нём. О том, что он будет делать без неё. Чертов эгоизм, из-за которого он даже не вспомнил про сына, дал о себе знать — но Эмили всё поняла. Она знала его недостатки и достоинства лучше его самого, знала, что ожидать в следующую минуту; в слишком сильном чувстве соприкасались их сердца, между коими никогда не было никаких граней. Открытость, искренность. Основы того светлого прошлого.       И она прислушалась к нему. Почти впервые на памяти. Но было поздно. Процесс самоуничтожения уже начался. Она разрушалась физически, но не духовно…       Натали закашлялась и пошатнулась. Он вскочил и аккуратно усадил её в кресло. Она посмотрела чуть ошалелым взглядом и вздохнула, тут же попытавшись встать, но он покачал головой.       — Не вставайте.       — Со мной всё хорошо, месье Агрест.       — Вы совсем не бережете себя, Натали, — он старался говорить с льдом в голосе, но ее это не напугало. Этот безмолвный приказ она могла и была готова нарушить.       — Я помогаю вам.       — Вы достаточно помогли мне.       — Я так не думаю, месье Агрест, — с нажимом сказала она, и он понял, что она не передумает.       Будет с ним до конца.       А он по той же причине потеряет ещё одного… близкого человека. А Натали стала именно близким. И прислушиваться к нему, как и Эмили, не хотела.       Он позволил себе втянуть ее в свой хаос и теперь расплачивался, видя ее страдания, полностью совпадающие с мучениями жены. Головокружения, слабость, кашель… Симптомы, которые медленно уничтожали её. Видеть это снова было невозможно тяжело и больно.       И Натали это понимала. Старалась не показывать, скрывала… так же, как и Эмили. Но он всё равно всё замечал.       — Пошлите в сад, — продолжила она и встала, обретя опору в ногах. — Только вот… Адриан тогда в это время будет отдыхать. Возможно, будет лучше заменить ему этот пропуск?       — Забудьте уже, — цыкнул он и, схватив её за руку, повёл в сад. Она посмотрела непонимающе, взглянула вниз, и Габриэлю смутно показалось, что даже покраснела. Он и сам почувствовал неловкость, сразу выпустил её руку из своей хватки и отвернулся, не изменившись в лице. — Пошлите.       Эмили всегда любила природу, а потому первым делом, с приобретением дома, он занялся обустройством территории. Одновременно с тем старался навести порядок и внутри, вкладывая свои пока ещё не очень многочисленные доходы в отделку, в мебель, что всё равно планировал заменить на более роскошную, ту, к которой привыкла жена. Иногда он испытывал муки совести, что не мог дать ей всего — тот уровень жизни, которому всегда соответствовала её семья, но Эмили успокаивала его, призывала не беспокоиться по пустякам. На время тревога проходила, а он начинал работать с ещё большим рвением, дни и ночи проводя за разработкой разных концептов одежды и воплощая их в жизнь. Но рядом всегда была она, и он не чувствовал усталости.       В творчестве она тоже была всем. Он работал для неё. И эта любовь, которую он вкладывал в свою работу, приглянулась в мире моды; он и сам не заметил, как незаметно и прочно вошёл в этот мир и стал известным дизайнером со своим брендом.       Всё это произошло только благодаря ей. Он находил силы творить без неё, но это уже было совсем, совсем не то…       — Красиво, — в который раз прошептала Натали и села на скамейку. Он застыл перед статуей жены и кивнул. Просто бесподобно. Эмили всегда нравилось. Только раньше здесь не было статуи. Он оставил её здесь как вечное напоминание, хотел увековечить, как и в портретах. Только и здесь всё было безжизненным, и каждый раз его это отталкивало, но он старался не обращать на это внимание.       Представлял её живую.       Потонувший в кипарисах, гортензиях, розах и лилиях сад благоухал своей свежестью и чистотой. Метелки с мелкими цветами, некоторые лепестки которых уже постепенно переходили в розовый цвет и становились красными, раскидистыми кустами были здесь в большинстве. Принимать букеты Эмили любила из лилий разных оттенков, но особенно ей нравились белые — привлекали своей кристальной невинностью. Гортензии она обожала за красоту, как древовидные, так и метельчатые, а розами восхищалась, поражаясь, как ребёнок, их колючестью и называя это проявлением дерзости. Габриэль всегда смеялся над этими фантазиями, находя в них что-то ребяческое, детское, недоступное взору простого смертного. Она научила его видеть прекрасное, привнеся в его жизнь себя, чистое великолепие неземной красоты.       Еще она любила садиться на эту скамейку и наблюдать за фонтаном. В переливах воды и прыгающих по ней бликах яркого солнца она угадывала игру света и солнечных зайчиков. Он ещё давно, в далеком прошлом, беспокоился, что не мог свозить ее на хороший курорт, на море, но она отмахивалась и говорила, что лучший её курорт — это сад, а лучшее море — фонтан. Это уже потом, когда заработки пошли в гору, он разошелся на полную катушку. А тогда приходилось ужимать себя в расходах: чтобы получить что-то более-менее приличное, нужно было и немало вложиться…       Она смотрела на него с улыбкой. Высеченная из камня, в платье, со скромно сложенными руками, она напоминала живую, а фантазия иногда помогала ей говорить и даже двигаться. Сейчас такого не происходило, он был слишком напряжен и не мог в своем сознании «оживить» ее…       — Габриэль, — перешла на менее официальное обращение Натали, — я уважаю ваше желание, я уважаю вас, но, может… лучше будет остановиться?       — Остановиться?       — Бросить это всё. Адриан очень бы хотел больше вашего внимания, ему вас очень не хватает. Он же не знает вашей… тайны, ему сложно понять.       — Думаешь, стоит рассказать?       — Не знаю, нет, — растерянно отозвалась она. — Просто остановиться. Уделить внимание себе, больше не строя планы…       — Как ты себе это представляешь, Натали? Спустя столько всего… — он покачал головой. — Я не могу.       — Можете, — в голосе слышалась категоричность. И, чуть тише, почти шёпотом: — Я в вас верю.       Он вздрогнул. В него всегда верила Эмили, сея в душе семена надежды, которые потом прорастали и давали свои плоды. На его жизненном пути, не отличающемся изысканностью и роскошностью, в него не верил практически никто. Он работал где придётся, экспериментировал со стилем, одно время напоминая панка-бездельника, пытался развиваться и везде натыкался на насмешки. И тут встретил её. Ту, которая сразу же поверила в него. Видела больше, чем потенциал — видела в нём человека. Сопереживающего, живого и чувственного.       И сейчас в него опять кто-то верил… Но, словно в отместку, он жестко усмехнулся, решив развеять всю эту чужую веру в пыль.       — Мне нужно вернуть её, — он постарался говорить ровно, но не смог. Чувства пробивались наружу. Носить маску безэмоционального тирана было и легко, и сложно. Выражать свои эмоции он словно разучился, потерял способность радоваться простым человеческим свершениям. Искал вдохновение из ностальгии.       — Я понимаю, — повисшая в воздухе обреченность в её голосе не понравилась. Натали улыбнулась ободряюще. — Мы справимся.       — Я говорил вам, Натали, что вы вольны остановиться в тот же миг, как пожелаете.       — Я остановлюсь, но только с вами.       — Вы очень своенравны, — он накрыл её руку своей почти неосознанно и опять отдернул. — Но не слишком лезьте на амбразуру.       — Не буду.       — Обещайте мне.       — Габриэль…       — Вы мне нужны, — тихо сказал он, сам от себя не ожидая таких слов. Она долго молчала. И сама положила свою руку на его, посмотрев с упрямством и непоколебимостью во взгляде.       — Я обещаю, что не буду.       Он кивнул, источая безмолвную благодарность. Но всё же решил выразить её словами, чувствуя, что здесь и сейчас они необходимы:       — Спасибо.       Рука сжалась сильнее, а сама Натали отвернулась. Он разглядел улыбку на её лице и вздохнул. Но впервые не тяжело, а как-то свободно…       Поднял глаза и на мгновение даже опешил: показалось, что каменная Эмили улыбнулась, подарила ему озорной взгляд блестящих изумрудов из-под длинных ресниц, словно поддерживала его. Или их. Стало как-то не по себе.       Она хотела его счастья.       И он пытался его получить, но не мог.       Для истинного счастья ему нужна была только она и никто больше. Она — его любовь… Соединиться в этой ли жизни или в вечности, переплестись телами и душами и отдаться в круговорот судьбы, но только с ней — то единственное, что он только мог желать.       Он ощутил сильные разлитые в воздухе отрицательные эмоции, боль и злость, и поднялся, дабы пытаться исполнить свое стремление и дальше. Натали приобрела строгий вид, посерьезнела, и на лице её больше не было ни намёка на улыбку. Это успокоило.       Пустить в свое сердце он больше никого не мог, а делать больно не хотел. Поэтому считал, что пока лучше так. И никак иначе.