— Так что однажды, когда ты вырастешь, сможешь встретить их снова. — И когда это будет? — Ну… сложно сказать.

Узкие зрачки ослепляют ненавистью и болью, прожигают чернотой и источают ранее незнакомую звериную хищность: так и кажется, что то и дело мелькают там привычные удивление и любопытство. Стрелки выделяются сильнее, и в холодной желтизне всё чаще вспыхивают голод и жажда. И лишь мягкое прикосновение ненадолго успокаивает и побуждает клубком свернуться у его ног, уткнуться носом в пропахшую медикаментами синюю ткань — молчаливо признать силу и выразить свою покорность.

Бесшумной змеиной поступью он прокладывал дорогу навстречу неукротимому живому пламени, сотканному из ярких всполохов света, извилисто и осторожно заключал в невидимые оковы природное безумство и скрытую глубоко внутри чудовищную боль, позволяя вырваться из плена вынужденного смирения.

Счастье бывает разным, но самого счастья мало... или всё же много? От чего оно зависит — от нас самих или чего-то другого?

Сияния солнца он не чувствует уже давно. Сейчас он просто луна, путь которой освещать больше некому. А луна, которая теряет любой свет, становится луной тёмной. Он как нельзя лучше ощущает это на самом себе.