Роза в шампанском

Морис Коул, постоянно тайком наблюдавший за Эдгаром, которую неделю подряд испытывал жестокие терзания. Он видел, что префект почти не отходит от гостя из Колледжа Ночного Ворона. Они постоянно ходили вместе, что-то оживлённо обсуждая. Словом, вдруг стали друзьями не разлей-вода. Рядышком сидели в столовой и в библиотеке, готовясь к лекциям. Эдгар даже сменил привычки в питании и перешёл на низкокалорийные блюда, отказываясь от десертов, которые с помощью более опытных в кулинарном мастерстве студентов изготавливал и с подобострастной улыбкой предлагал ему Коул. —… Спасибо, Морис, — Редмонд в очередной раз с лёгкой улыбкой отстранил его руку, на которой стоял поднос с великолепным тартом, украшенным клубникой со взбитыми сливками. — Не хочу. — Но… Но… — лицо «фэга» вытянулось. — Вам же всегда так нравились эти тарты! — Если питаться ими часто, пояс брюк скоро на мне не сойдётся, — иронично заметил Эдгар. — Это неправда! — с жаром возразил Морис. — У вас великолепная фигура, и какой-то тарт не способен её испортить! — Именно для того, чтобы её сохранить, я и отказываюсь. — Но я так старался! — с отчаянием воззвал тот. Эдгар дотронулся до его руки, пожал и мягко заметил: — Я знаю это и очень признателен тебе. И всё же откажусь, извини. Я устроил себе несколько разгрузочных дней — пожалуйста, не искушай меня такими аппетитными сладостями. Морис огорчённо опустил лицо и руку с тартом. — Эдгар, идёшь? — раздался оклик из дверей, ведущих в столовую. Через неё то и дело туда-сюда сновали студенты. Они оба посмотрели в ту сторону, узнав голос Вила Шенхайта. Тот помахал им. Эдгар перевёл взгляд на своего собеседника. — Извини, у меня сейчас занятие с Вилом. Но спасибо тебе за заботу, Морис. Эдгар поспешно направился к дверям, и они вдвоём с Вилом покинули столовую, пока незадачливый фэг от досады и отчаяния кусал губы. Шенхайт бесил его, но Коул был не настолько глуп, чтобы хоть чем-то выдать своё отношение. Напротив, встречая этого студента из КНВ, Морис придавал лицу подобострастное и восторженное выражение, говорил с ним почтительно и максимально вежливо. А между тем в сердце у него поселилась чёрная зависть — ведь Вил отобрал у него всё внимание Эдгара, завладел его помыслами. Возможно, Эдгар и сам пока ещё до конца не осознавал это, но Морису, измучившемуся чёрной ревностью, всё было ясно. Он видел, как переменился его кумир, и в первую очередь — к нему самому. И это было невыносимо досадно и больно. Сколько усилий он потратил на то, чтобы стать «правой рукой» Эдгара! Сколько хитрости, ума и изворотливости применил, пока занял это место рядом с ним. И разве оно было не заслужено? Разве не лез он из кожи вон, чтобы всегда во всём угождать и помогать Редмонду? Через сколько голов ему пришлось перешагнуть! Он очень долго шёл к своей цели, спал и видел себя будущим префектом «Алого лиса», которому Редмонд в своё время торжественно передаст этот титул — и зачем это всё? Чтобы какой-то внезапно свалившийся на голову красавчик в одночасье небрежно отодвинул его в сторону? Разве Шенхайту мало тысяч поклонников и поклонниц, которые у него уже есть? Он может выбрать из них кого угодно — так нет, ему непременно понадобилось привязать к себе ещё и Эдгара! И тот теперь никого не замечает вокруг, кроме этого самовлюблённого Нарцисса, что держится так, будто он — король, а остальные — его придворные, которые восхищаются каждым его шагом. Звезда экрана, посмотрите на него! Однако нельзя опускать руки, остыв, подумал он. Если просто беспомощно злиться на Вила — этим делу не поможешь. Надо как-то добиться его расположения, внимания, благосклонности. Если Эдгар увидит, что Вил внимателен и ласков к Морису — возможно, вновь начнёт относиться к нему, как раньше, и продолжит считать его незаменимым помощником… В этот же день, ближе к вечеру, оглядевшись в пустом коридоре, Морис постучал в дверь комнаты Вила. Он знал, что в такие часы студент КНВ занят и его лучше не отвлекать, но в то же время это было лучшей возможностью застать его в одиночестве и поговорить с глазу на глаз. Эдгар тоже находился у себя (Морис выследил) — взяв в библиотеке какой-то толстый фолиант. То ли готовился к завтрашним лекциям, то ли изучал что-то по совету Шенхайта. Вил распахнул дверь в ответ на стук. Волосы его были подобраны на затылке, на нём красовался длинный, обшитый бархатом халат с шёлковыми кистями, запахивающийся наискосок, как кимоно. Между красивых изящных бровей его залегла небольшая недовольная складка, когда он увидел визитёра. — Морис? — он узнал «фэга» Эдгара. — Это неожиданно. Что вам нужно? — О, простите меня, пожалуйста, Вил! — тот умоляюще свёл ладони. — Я понимаю, что отвлекаю вас от занятий, но мне крайне необходимо с вами поговорить! Прошу, уделите мне несколько минут. — Это настолько важно, что не может подождать до завтра? — Может, — Коул опустил глаза и вид его стал необычайно расстроенным. — Но ведь… вы, наверное, и завтра будете так же сильно заняты? Вил поколебался. — Вероятнее всего — да. Ну что ж, раз это так важно — говорите сейчас. Входите, — он посторонился и впустил его в комнату. — Огромное спасибо! — воодушевился студент, обрадованно перешагивая порог и встряхивая кудряшками. — Вы так добры… — Ну так что? Я вас слушаю, — Шенхайт скрестил на груди руки. — Я слышал… То есть не только я, — сбился он, — мы все слышали, что вы даёте уроки театрального мастерства нашему префекту. — Да. И что же? Морис торопливо заговорил, опять умоляюще сложив руки: — Видите ли, я… тоже очень увлечён театром… кино… и восхищён вашим актёрским талантом… — Спасибо, мне приятно это слышать. — Это… это вдохновило меня на мысль самому попробовать стать актёром. Я мечтаю об этом! — Неужели? — Я хотел попросить… нет — умолять вас — чтобы вы тоже начали давать мне уроки актёрской игры, как даёте их Эдгару. Пожалуйста! — Исключено, — невозмутимо сказал Вил. — Боюсь, у меня совершенно не будет на это времени. Моё расписание и так очень плотное. Лицо у Коула вытянулось. — Но ведь вы всё равно занимаетесь с Эдгаром! Я мог бы… — Нет, не можете. Во-первых, это индивидуальные, а не групповые уроки. И во-вторых, я даю их Эдгару, потому что вижу в нём огромный потенциал. У него есть все данные к тому, чтобы стать талантливым актёром. — Но откуда вы знаете, что у меня их нет? — Послушайте меня, Коул, — Вил расцепил руки и поставил одну на пояс, а другой указал на своего оппонента. — Как я уже сказал — у меня совершенно нет времени на индивидуальные занятия ещё с кем-то. Если вы и впрямь так сильно хотите стать актёром — начните с чего-то сами. Будучи на каникулах, запишитесь в какую-нибудь любительскую театральную студию, позанимайтесь там, узнайте азы театрального искусства. Поучаствуйте в любительских спектаклях, обретите какой-никакой опыт нахождения на сцене. Послушайте мнение своих коллег по студии. Именно тогда и решите — действительно ли театр и кино — ваше призвание, или же это вам сейчас только кажется. — А сами вы не можете… — заикнулся Морис. — Нет, не могу. Не могу и не собираюсь, — отрезал Вил. — Я — не преподаватель актёрского мастерства, а если бы решил давать такие уроки, то они бы стоили очень дорого. Студент вспыхнул. — Не равняйте себя с Редмондом, я сделал для него исключение, — холодно добавил Шенхайт. — Впрочем, если стать актёром — действительно ваша мечта, то мой отказ никак не должен повлиять на её исполнение. Неустанный труд, целеустремлённость и развитие таланта — именно это поможет вам добиться своей цели. А сейчас прошу вас — уходите. Я действительно очень занят. — Простите меня… — понурившись, Коул вышел из комнаты помфиорца. Дверь за его спиной закрылась. — Самодовольный павлин! — прошипел он вполголоса, зайдя за угол коридора дортуара.

* * *

Вил рассказал об этом разговоре Эдгару перед началом их следующего занятия, когда они снова оказались вдвоём в спортивном зале. Тот несказанно удивился: — Морис сказал, что хочет быть актёром? Он никогда не говорил мне об этом! — Наверняка он никогда и не думал ни о чём подобном, — пожал плечами тот. — Ему взбрело это в голову, когда ты начал заниматься со мной. — Но быть может, у него тоже есть талант? — До развития его таланта мне нет никакого дела. — А до моего есть? — порозовел Эдгар. Шенхайт удивлённо шевельнул бровью. — Ну конечно, разве иначе я взялся бы за эти уроки? У тебя есть врождённый дар, который ты просто не пробовал раскрыть. Он либо есть, либо нет. У Мориса его определённо нет, в нём говорит лишь зависть. Эдгар отчего-то вздохнул и посмотрел в сторону. — В чём дело? — слегка встревожился помфиорец. — Знаешь, Вил, когда ты говоришь так… я чувствую себя очень неловко. На самом деле я вовсе не уверен, что у меня есть какие-то особые способности. И мне становится не по себе, когда я думаю о том, сколько времени ты мне уделяешь. — Он вскинул на него взгляд, — Понимаешь, я всё время думаю, что не оправдаю твоих ожиданий. Вдруг ты скажешь моему дядюшке, что подготовил меня к профессии актёра, он поверит тебе, с кем-нибудь поговорит, мне снова предложат роль… — И это будет замечательно! — с жаром уверил его Вил. — А если я с ней не справлюсь? — развёл руками префект «Алых». — Если реальность покажет, что на самом деле я совсем не готов к тому, чтобы стать актёром? Как на меня будут смотреть те, кто дал мне эту роль? Как будешь смотреть ты? С досадой и раздражением? Не пожалеешь, что столько сил вложил в меня, а я всё равно не смог? Мне невыносима эта мысль! Вил выслушал его с некоторым удивлением и покачал головой: — Но откуда в тебе столько неуверенности? Ты красив, обаятелен, умён, пользуешься огромной популярностью в вашем колледже. У тебя очень выразительный голос. Тебе прямая дорога на сцену! — Ты мне незаслуженно льстишь… — смутился Эдгар. — Даже и не думал. Вот что, — решительно сказал Шенхайт, — займёмся-ка мы сегодня тем, что ты попробуешь примерить на себя новые непривычные образы. — Это как? — Актёрам постоянно приходится перевоплощаться в других людей. Я буду называть какую-нибудь профессию, а ты расскажешь о себе так, словно всю жизнь уже занимался ею. — Занимался всю жизнь? Но если я совсем ничего о ней не знаю? — слегка растерялся Эдгар. — А ты включи фантазию, воображение, — настаивал Вил. — Вспомни всё, что когда-либо слышал об этом. Попробуй! Скажем… Представь себе, что ты работаешь парикмахером в женском салоне. Расскажи, как прошёл твой день. Так, будто ведёшь личный дневник. — Ну хорошо… я попытаюсь, — после короткой заминки согласился Эдгар. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями, а потом, выдохнув, начал: — Зеркало отражает моё уставшее, но довольное лицо. Ещё один день в «Шарме» подошёл к концу. Я, Марк — единственный мужчина в царстве плоек и лака для волос, наконец-то могу вздохнуть с облегчением. Сегодня был день контрастов. Утро началось с юной Кати, которая пришла с фотографией Сильвы — популярной певицы, и горячей мечтой о такой же стрижке. Два часа колдовства, и вот она уходит, сияющая, с новой причёской и гордостью в глазах. Потом была мадам Розалия, постоянная клиентка, которая, как всегда, принесла с собой сплетни о половине города и требовала «что-нибудь освежающее, но не радикальное». С ней всегда весело, хотя иногда и утомительно. Был и момент, когда я чуть не поседел. Маленькая София, дочка одной из клиенток, умудрилась вылить на себя банку с блёстками. Пришлось вычёсывать их из волос добрых полчаса, но в итоге мы оба остались довольны — она сияла, как новогодняя ёлка, а я избежал гневного взгляда её мамы. Самое приятное в моей работе — это видеть, как преображаются женщины. Как меняется их взгляд, когда они видят себя в зеркале после стрижки или окрашивания. Это больше, чем просто работа, это возможность дарить красоту и уверенность. Сейчас я иду домой, предвкушая тихий вечер с книгой и чашкой чая. Завтра снова в «Шарм», снова в ауру женской энергии и ароматов лака для волос. И я, честно говоря, уже жду этого. Ведь каждый день здесь — это новая история, новая причёска и новая улыбка. А что может быть лучше? — Чудесно, Эдгар! — Вил явно был приятно удивлён. — Ты отлично «вжился в роль» и к тому же смог передать атмосферу постоянного нахождения среди женщин, несмотря на то, что Уэстон — чисто мужской колледж. Эдгар немного стушевался: — На каникулах я ездил домой. К нам в гости приходил мой троюродный брат, а он действительно работает в салоне красоты. Он кое-что рассказывал нам. — Но это прекрасно, что ты сумел воспользоваться его знаниями! Вот видишь, а ещё сомневаешься в наличии у тебя таланта. Давай повторим упражнение. Теперь точно так же попробуй вообразить себя… ну, скажем, уличным художником. — Ладно… — префект потёр ладони друг о друга, некоторое время смотрел в потолок, словно собираясь с мыслями, а потом приступил к новому рассказу: — Меня зовут Дэвид, и я — уличный художник. Город — моя студия, а люди, спешащие по своим делам, — мои модели. Я ловлю их мимолётные образы, запечатлевая на бумаге то, что скрыто за повседневной суетой. Каждый новый день приносит мне встречу с целым миром эмоций, который я стараюсь передать через свои рисунки. Сегодняшний день начался как обычно. Я разложил свой мольберт на привычном месте, у старой арки, где всегда многолюдно. Солнце ещё не успело полностью пробудить город, но его лучи уже ласково касались мостовой. Я прикрепил лист, Приготовил пастель и начал ждать. Ждать того, кто захочет оставить свой след в моём альбоме, кто доверит мне запечатлеть частичку себя. Первой пришла молодая пара. Они держались за руки, их глаза светились счастьем. Девушка попросила нарисовать их вместе. Я видел, как они любят друг друга, и это чувство проникало в штрихи мелками, делая портрет живым и искренним. Когда я закончил, они долго смотрели на рисунок, а потом, обнявшись, ушли, оставив мне в подарок пару монет и тёплое чувство удовлетворения. Затем появился пожилой мужчина. Он был одинок, его лицо было изборождено морщинами, как карта прожитых лет. Он попросил нарисовать его одного, без всяких прикрас. Я видел в его глазах грусть, но и мудрость. Я старался передать всю глубину его души, всю силу его характера. Когда я протянул ему портрет, он долго молчал, а потом тихо сказал: «Спасибо, сынок. Ты увидел меня настоящего». Эти слова были для меня дороже всех денег мира. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, появилась она. Девочка лет семи, с копной рыжих волос и веснушками на носу. Она принесла с собой старую, потрёпанную игрушку — плюшевого медведя. «Нарисуй меня с Мишкой», — попросила она, и её голос был полон детской непосредственности. Я рисовал её, и в этот момент я чувствовал себя ребёнком, полным радости и восторга. Её улыбка была такой заразительной, что я не мог не улыбнуться в ответ. Когда я закончил, она взяла портрет, крепко прижала его к себе и, не сказав ни слова, побежала прочь. Я смотрел ей вслед, и в этот момент мне стало ясно, почему я делаю то, что делаю. Я не просто рисую портреты. Я рисую истории. Истории людей, их радости, их печали, их мечты. Я — художник, и моя кисть — это цвет моей души, которую я дарю миру… Вил с улыбкой показал ему отжатый вверх большой палец. И заметил: — С творческими профессиями ты справился отлично. А теперь давай представим, что ты работаешь, скажем… простым строителем. — Хм… Кажется, это будет сложнее… — Эдгар задумчиво прошёлся по залу из стороны в сторону. Но он уже явно успел войти во вкус нового необычного задания. И потому, остановившись и немного подумав, начал: — Меня зовут Итан, и я строитель. Не какой-то там архитектор с умным видом, а самый обычный рабочий. Руки мои знают тяжесть кирпича, запах цемента и скрип лесов. Сегодняшний день начался как обычно: ранний подъем, быстрый завтрак, и вот я уже на стройке, где возводится новый жилой дом. Солнце ещё только пробивалось сквозь утренний туман, а мы уже были на своих местах. Моя бригада занималась кладкой на пятом этаже. Работа монотонная, но требующая точности. Я стоял на лесах, подавал кирпичи, смешивал раствор. Воздух был наполнен привычным гулом, шумом инструментов и голосами коллег. В такие моменты чувствуешь себя частью чего-то большого, чего-то, что растёт и обретает форму под твоими руками… — Подожди, Эдгар, — вдруг перебил его Вил, и он, запнувшись, умолк, вопросительно на него глядя. — А попробуй-ка рассказать эту историю немного другим языком. — Другим? Каким другим? — Ты примеряешь на себя роли разных людей, потому и язык у них должен быть разным. Представь, к примеру, что твои строитель Итан — совсем простой мужчина, немного грубоватый, не очень интеллигентный. Расскажи эту историю не как студент Уэстона, а как настоящий работяга. — Настоящий работяга, немного грубоватый? — задумался Эдгар. Потом огорчённо покачал головой. — Нет, пожалуй, я не смогу, Вил. Не могу себе представить. Может быть, это сделаешь ты? Покажи мне, как нужно. — Примерно вот так… — Шенхайт потянулся, разминая руки, плечи и спину, а потом, встряхнувшись, вдруг преобразился. Изменилась его осанка, выражение лица, даже голос стал другим — хрипловатым и слегка развязным: — Ну, короче, день такой был, что небо чуть не свалилось. Я Итан, строитель. Не какой-то там умник с карандашиком, а простой работяга. Руки мои знают, как кирпич таскать, как цемент месить, как на лесах этих висеть. Утро началось как обычно: встал пораньше, жвачку пожевал, и вот я уже на стройке, дом новый мутим. Солнце только-только из тумана вылезло, а мы уже на своих местах. Мы с братвой на пятом этаже клали. Работа, конечно, нудная, но делать надо ровно. Я на лесах стоял, кирпичи подавал, раствор мешал. Вокруг обычный шум: дрель жужжит, молотки стучат, мужики базарят. В такие моменты чувствуешь себя частью чего-то большого, чего-то, что растёт и становится настоящим под твоими руками. Всё шло как по маслу, пока какой-то треск не раздался. Сначала я не обратил внимания, мало ли что там на стройке скрипит. Но треск повторился, уже громче, и к нему ещё какой-то глухой удар добавился. Я голову поднял и вижу: леса, на которых мой напарник, Патрик, стоял, начали прогибаться. Патрик, он как и я, уже не первый год в деле. Не запаниковал, но я увидел, как у него лицо напряглось. Он попытался отскочить, но поздно. Леса нахрен рухнули. В тот момент время как будто замерло. Я видел, как Патрик летит вниз, как кирпичи летят, как пыль столбом поднялась. Сердце в пятки ушло. Я заорал, но мой голос в этом грохоте утонул. Когда пыль немного осела, я увидел Патрика на земле. Вокруг него уже толпа собралась. Я спустился, ноги тряслись как у алкаша. К счастью, Патрик жив остался. Руку сломал, пару синяков набил, но, как говорится, легко отделался. Если бы он с большей высоты упал, или если бы рядом с ним ещё кто-то был… Этот день мне в память врезался. Напомнил, что даже в самой обычной работе всегда есть риск. И что мы, строители, каждый день на волоске висим, чтобы дома строить, где люди жить будут. Сегодня я это прям прочувствовал. И когда я смотрел на Патрика, который уже шутил, несмотря на боль, я почувствовал не только облегчение, но и какую-то новую, более сильную гордость за своё дело. Мы не просто стены строим, мы жизни строим. И иногда, чтобы это понять, надо, чтобы небо чуток упало… Вил умолк, Эдгар изумлённо и с восхищением смотрел на него: — Ух, это было потрясающе! Ты так разительно переменился, словно и впрямь стал другим человеком. Как ты это делаешь?! Нет, я так никогда не смогу. — Но не всё же сразу должно получиться. Ты замечательно поработал сегодня, у тебя очень яркая фантазия! — убеждённо сказал Шенхайт. — Время от времени тренируйся перед зеркалом, делая такие же упражнения, как сегодня. Попробуй «примерять» на себя самые разные профессии. — Это было довольно сложно, — заметил Эдгар. — Боюсь, у меня не такое уж богатое воображение… — Любые способности можно расширить и усовершенствовать. К примеру, я дам тебе такое задание… — Он взглянул на ручные часы — элегантные и стильные, как и всё в его образе. — Ты должен представить, что работаешь молодым сценаристом и у тебя горит дедлайн. Через два часа тебе нужно сдать сценарий нового фильма. Сейчас три. К пяти часам ты должен его написать: придумать основных героев, сюжет, кульминацию и развязку. Ну, к примеру, пусть это будет… боевик. — Боевик?! — округлил глаза Эдгар. — Но я никогда в жизни не писал сценариев, тем более для боевиков! — Ну и что же? Попробуешь себя ещё в одном амплуа, — улыбнулся его молодой наставник. — Отправляйся писать, твоё время пошло…