Миссия для Учихи Саске: поймать всех кошек.

Возможность иметь своё мнение и право голоса у Саске, конечно же, никогда не отнимали. Нет, ну правда, с первого же дня его триумфального возвращения в Конохагакуре героем войны, а после и восшествия одного конкретного добе на пост хокаге, к нему, безусловно прислушивались. Прислушивались, когда он озвучивал свои просьбы насчёт миссий, потому что он в принципе говорил мало, жаловался тоже мало, а перечил ещё меньше, молча соглашаясь с любым поручением Нанадайме, даже с самым унизительным. Но ловить кошек выжившей из ума старушки, что разбежались по смердящим подвалам? Это ли работа для главы некогда могущественного, а сейчас немногочисленного клана Учиха? Серьёзно? Злость струится по венам так стремительно, что все шиноби, находящиеся в долбанном кабинете долбанного хокаге устремили свои недоуменные взгляды на Саске. Кто-то смотрел с тихой тоской и пониманием, как Шикамару, кто-то удивлённо и сочувствующе, как супруга хокаге (Саске до сих пор не запомнил её имени), кто-то насмешливо, как Сай, которому временами хотелось врезать по бледной физиономии, а кто-то не смотрел вовсе, как Наруто, упёршийся взглядом в кипу бумаг, как баран на новые ворота, давая этим понять, что разговор окончен, не успев даже начаться — миссии выданы, можно расходиться. Но Саске словно прирос ногами к дощатому полу, не в силах сдвинуться с места и пригвождённый к нему же унижением. Непонимание и боль так ярко читается в чёрных глазах: когда именно Наруто перестал доверять ему, раз решил посадить его на цепь, заточив в деревне? Но Узумаки на него даже не взглянул, чтобы это заметить. И когда Сай кладёт руку на его плечо, будто ехидно похлопывая, Учиху почти бьёт током, он вздрагивает и скрипит зубами, впервые идя наперекор воле своего хокаге. — Смирись, Учиха, в деревне ты нужнее, чем за её пределами, — говорит Шикамару настолько мягко, как воспитатель в детском саду, и даже сама эта мягкость бесит просто невероятно. Саске только ещё крепче зубы сжимает на это — знает, что спорить бесполезно. Не опасно — никто всё равно не озлобится на него за это по-настоящему — просто бесполезно. Учиха смиряет порыв вызвериться — это действие уже давно стало таким привычным, что почти не требует усилий. Почти. Только Сакура видит, как сжимается его один единственный кулак — напоминание о былых ошибках, и прячется тут же — за спину, под подол необъятного чёрного плаща, куда угодно, подальше от чужих глаз. Саске не реагирует на её спрашивающий взгляд, и Сакура пожимает плечами. Проклятье, она тоже думает, что Наруто прав? Чёрт возьми, Саске вспоминает — Сакура ведь только рада будет, если он останется здесь, где-нибудь поблизости от неё, снова наступая себе на горло ради «семьи». Он контролирует дыхание, 4 секунды на вдох, 7 — на выдох, и, когда все разбредаются, осознав, что драки между закадычными соперниками точно сегодня не будет и угроза миновала, подходит ближе к заваленному канцелярией столу, стараясь сделать свои движения похожими на чужие, спокойными и размеренными. Это надувательство и фарс, ведь на самом деле Саске в натуральном бешенстве. Когда кабинет практически опустел, Наруто тоже поднимается со своего места, по-кошачьи потягивается, и, елейно улыбаясь, отворачивается к окну, вперившись взглядом куда-то за горизонт, продолжая невербально смешивать Учиху с дерьмом. Он явно сейчас собой доволен. Успокоить дыхание не получается. Широкая спина седьмой тени огня не даёт, разлёт лопаток жёсткой металлической щёткой сдирает с языка Учихи раздосадованное, упрямое: — Я всё равно уйду, ты не можешь запретить мне. В коридоре не замирает ни спина Шикамару, ни Сакуры — только спина Наруто перед ним, прямо перед его глазами, застывает на мгновение. Обтянутая белой тканью мантии хокаге, она даже отдалённо не похожа на красную тряпку перед быком, но разозлённому Учихе много сейчас не надо. — Нет, я могу. В звучавшем голосе Учиха слышит тонну самодовольства. Ещё больше его в звучащих словах, нарочито лёгких, будто Наруто в самом деле не замечает никаких проблем здесь: — Ты подчиняешься моим приказам, Саске, я — твой хокаге. Он это специально, конечно. Из вредности, которую он в последнее время совсем не пытается скрывать, не из желания задеть, нет, из уверенности в своём превосходстве, несгибаемой, как статуя самому себе с медным каркасом внутри. Когда именно белобрысый полудурок и извечно весёлый, безбашенный лучший друг превратился в это подобие на себя прошлого? Это пиздец просто, к горлу подступают обида и крик, соревнуясь в силе. И если металлической выдержки Саске хватает на то, чтобы смирить последний, то с обидой ничего не сделать, она разъедает до сумасшедшего желания задеть так же сильно. Безбашенного и бессмысленного — потому что нельзя, Наруто уже не просто его друг и доставучий идиот, Наруто — хокаге, и это неправильно, нарушать субординацию — неправильно, но правильно ли топтать гордость Учихи так искусно и удерживать его в деревне насильно после неоднократно доказанной верности? Саске только бурчит себе под нос то, что никогда не должно было прозвучать и даже проскользнуть в мыслях: — Тебе отдали этот пост просто потому что пожалели. На миг все вокруг сковывает тишина. Наруто медленно оборачивается с крайне индифферентным выражением лица. Его, наверное, стоило бы испугаться сейчас, но Саске соврёт, если скажет, что не хотел, чтобы его услышали. Что не хотел нарваться. Голос Узумаки звучит нарочито приторно, как будто он толкает речь перед толпой мирных жителей, и надо выглядеть несерьёзным и легкомысленным, и в то же время угрожающе, словно то дикое, что обычно скрыто внутри, неудержимо рвётся наружу: — Что ты сказал?.. Саске смотрит ему в глаза и за этой наигранностью он видит металл, не медь каркаса, а крепкую, прочную сталь, и это почти заставляет его опустить взгляд: Учиха здорово сейчас перегнул, выпалив подобное, тем более, он совершенно так не считал, ведь идиот действительно был силён, действительно заслужил всё, что сейчас имел, заслужил свои безграничную власть и уважение, добился кровью. Учихе вмиг стало стыдно. По позвоночнику бежит странное ощущение, знакомое, но не идентифицируемое; Саске не хочет подчиняться привычке вернуться в рамки этикета к тонне правил и вежливых обращений, принуждающих его играть роль подчинённого, который только и может, что соглашаться, подчиняться, отвечать, когда спрашивают, и затыкаться, когда приказывают. Сейчас им управляет обида, а не всё это осточертевшее и в печёнках давно сидящее дерьмо. Саске давит в себе стыд и смотрит ему в глаза с вызовом, с «я не отступлюсь от своих слов», уверенно и без страха. То, что всё внутри сжимается, а к глотке подкатывает ком, — просто физиология организма, готовящегося к неизбежной драке, ответ на адреналиновый выброс, реакция на азарт. — Повтори, — голос Наруто все ещё сладкий, театрально игривый, но в его глазах горит тот самый опасный, хищный огонёк, который кровь из носу нельзя показывать на людях. Зато здесь и сейчас, наедине — совсем другое дело. Они дерутся друг с другом и на тренировках, но, как бы ни сжимала глотку ярость, её всегда гасит понимание, что другие их не поймут. Наруто наступает; проклятая субординация, впившаяся под кожу крепче колючек, всё-таки заставляет Саске опустить взгляд. Господи, как же он ненавидит эту сраную необходимость играть роль провинившегося генина перед строгим сенсеем — они же, блять, лучшие друзья, вечные соперники, закадычные враги, так какого хрена он должен!.. Наруто подходит ближе одним широким плавным шагом, на его лице медовая улыбка, и он обманчиво шутливо толкает Учиху в плечо указательным пальцем протезированной руки: — Нет, правда, поделись своим мнением, мне очень интересно. Снова несильный толчок, даже не приправленный чакрой, как будто, пока что, точно в шутку, и Саске только снова сжимает зубы, не в силах вытолкнуть из скованного судорогой горла резкое «что слышал». Наруто смещает с напряжённого плеча руку, ерошит ему волосы, ядовито доёбистый, настоящий, дёргает за чёрные пряди, играясь, будто с котом: — Скажи, Саске-ублюдок, не будь таким теме. Бесполезное ожидание ответа только сильнее его распаляет, и Узумаки похлопывает Саске по щеке, заискивающе заглядывая в глаза — унизительно, снисходительно: — Скажи, теме. Скажи мне. С трудом разжав зубы, Учиха, наконец, сдаётся. выталкивает из себя униженное, тихое: — Ничего. Но черта с два это останавливает хокаге, а Учиха едва сдерживает себя от того, чтобы случайно не активировать шаринган — это будет воспринято как угроза. Он продолжает давить, толкать его, пихать его, трогать, ломать — с этой молчаливой издевательской улыбкой, с этим веселым прищуром, с этим красноречивым «дёрнешься — будет хуже», и Саске, наконец, не выдерживает. Толкает его в плечо в ответ; и, в отличие от Наруто, его удар ничерта не в шутку, потоки ледяной чакры стремительно поступают в глаза и те начинают покалывать. — Я же сказал, ничего! Улыбка осыпается ледяной крошкой с лица Наруто, когда он видит алые цветы шарингана в тёмных глазах. Он возвращает удар той же силы, и Саске, напряжённый до звона, снова отвечает тем же. То, как, наконец, стирается грань между игрой и прелюдией к серьёзной драке, Учиха чувствует нутром. Наруто давит, и неощутимая обычно разница их положений делается сейчас громадной, и хотя физически Саске сто процентов сильнее, несмотря на отсутствие одной конечности, всё же он не просиживал задницу за бумагами в душном кабинете, а Наруто... Наруто, в общем-то, плевать, сколько там по времени Саске тренировался, с какой скоростью может направлять чёрный огонь аматэрасу на цель, сколько может удерживать свою жертву в гендзюцу, насколько прочен его сусаноо, и всё остальное его тоже вряд ли интересует. Его удары горят под кожей, даже когда он не выкладывается на полную, льют по телу обжигающую лаву, заставляют кровь стучать в висках. У Саске руки в судорогах сводит от этого — когда Наруто бьёт его в грудь и он отлетает в стену напротив, снеся своим телом журнальный столик и софу, в этот же момент по затылку бьёт пониманием того, что, если Наруто захочет, то он действительно сможет прижать его к земле, наступить сверху, вдавливая лицом в пол. Сможет — потому что он сильный, и на самом деле ему плевать, что Саске не уступает. Потому что он воспринимает его всерьёз сейчас, не делая никаких поблажек, как для, стало очевидным теперь, бывшего друга, кои раньше делал для него всегда, понимая, что это ведь Саске, нельзя ему вредить. Сейчас они на равных. Впервые в жизни Узумаки его не щадит. Ужас. Приторно-сладкий ужас от осознания, что ему хочется, чтобы Наруто поставил его на колени, прошивает Учиху с ног до головы в одно мгновение. Он замирает, пропускает удар, но не сгибается от боли, потрясённый открытием. Но Узумаки дёргает головой, сбрасывая оцепенение, и в следующий момент снова подходит, дерётся с ним будто играючи, прижимает то к себе, то к стене, что пошла мелкими трещинами от удара, то сковывает движения, то тут же отталкивает, чтобы ткнуть или ущипнуть снова. В реальности это снова Наруто-для-публики, но у Саске перед глазами по-прежнему Наруто-только-для-него-одного. Восхитительное и пугающее чувство, что ему не надо ломать самого себя, как с Сакурой, чтобы не сорваться, и можно драться всерьёз, заставляет Учиху не скупиться на неосознанные жадные подначки: «ещё, ещё, ещё, победи меня, подчини меня, сломи меня». Удовольствие от битвы на равных почти было позабыто, а сейчас так необычно и топит под собой. То, как Узумаки упрямо продолжает балансировать на грани между серьёзностью и игрой, выбешивает, но от этого возбуждение только растёт, и через пару мгновений Саске понимает, что не может ему сопротивляться. И не хочет. Хокаге не замечает этого, лишённый напрочь чуткости и сосредоточенный только на себе, треплет его снова, по волосам, по щеке, а потом, с шальной улыбкой — за соски сквозь ткань хаори, как будто почувствовал, что сделать это надо именно сейчас. Он делал так и раньше, но никогда ещё до этого Саске не был так распалён, чтобы застонать просяще, неосознанно подавшись вперёд. Тишина снова сковывает все вокруг, когда Учиха обрывает себя резко, так до конца и не понимая, что сейчас вообще произошло. Силы воли едва хватает на то, чтобы поднять на Наруто испуганный взгляд, выдохнуть хрипло, с безрассудно самоубийственным пониманием, что уже не отвертеться и деактивировать шаринган. Что вместо удивлённой улыбки, которая могла бы перевести всё в шутку, на лице Наруто выражение победителя. Он боится, что рано или поздно Узумаки опустит взгляд, и увидит его стояк сквозь ткань штанов, и это будет чем-то фатальным. Чем именно — вряд ли кто-то из них может сказать сейчас. Наверное, Саске транслирует эту мысль во вселенную, а ещё Ками-сама не на его стороне, потому что Наруто делает точно то, о чем глава канувшего в лету клана только что подумал, и замирает потрясённо. Стон — это одно, он мог быть и от боли или неожиданности, но реакция тела выдаёт его с головой, и почему-то больше всего сейчас Саске боится, что Наруто, наконец, бросится прочь от этой неловкости. Сбежит. Но Наруто только смеётся нервно, неверяще, с ноткой истеричности: — Серьёзно?.. Его голос нечитаемый — ошарашенный, насмешливый, восхищённый, снисходительный. Все кости внутри раздроблены, размолоты в пыль этим голосом и этим взглядом, в ушах шумит, и Саске чувствует, как кровь бросается к щекам. он не представляет, что должен ответить, чтобы... Что? Чтобы тупоголовый добе отстал? Чтобы придурок продолжил?.. Чтобы он, несомненно сильнейший хокаге всех времён, давил на него дальше этой своей совсем не эфемерной властью, заставляя поджилки трястись и дыхание замирать в ожидании боли или ласки?.. Но Наруто на самом деле даже не нужен никакой ответ или подсказка. Он опускает руку и сжимает его стояк ладонью, игнорируя новый стон и инстинктивно вцепившиеся в его локоть пальцы. Его короткий издевательский смешок грозит, наконец, Учихе грядущей желанной жестокостью. Секунду, отведённую ему на решение, Саске не использует, нет, он делает раньше, чем думает: красноречиво сжимает руку-протез Наруто своей, безмолвно умоляя о большем. Узумаки замирает. Через мгновение его холодные слова падают звонкими осколками льда, режущими до кости: — Что, пожалеть тебя?.. Он возвращает оскорбление, очевидно задевшее его так же сильно, и Саске должно бы уколоть под рёбра виной, но он только стискивает чужую руку крепче. Это такой абсурд, думает Учиха. И еще: «ничего правильнее этого и быть не может». На самом деле всё это нелогично: Саске знает, что Наруто любит девочек, точнее, даже, наверное теперь, одну девочку, как её там? Хитами? Хитана? Хината? Не важно. По-хорошему, всё это ему вообще не должно нравиться. Может, ему и не нравится. Может, ему просто нравится власть, а может, в эту самую минуту он испытывает такое отвращение, что его выворачивает от одной мысли об этом. К счастью, по его лицу невозможно прочитать ничего; и эта безупречная игра — именно то, что делает Наруто таким бесподобным. В детстве ему здорово не хватало этого качества, тот всегда был что открытая книга как для Саске, так и для остальных. А теперь.. Наруто даже не дрочит ему — ну конечно, ещё чего! — Просто сжимает его член все сильней и сильней, не прерывая зрительного контакта с чернотой бездны, а Саске тонко скулит, но не пытается вырваться, чувствуя, как внутри топит запретным, привычным удовольствием, и это не проходит даже когда — особенно когда! — Узумаки, не удовлетворённый произведённым эффектом, отчитывает его, как нашкодившего щенка: — Ты не в том положении, чтобы мне дерзить, понял? До этого момента Саске не знал, как можно быть одновременно в ужасе и в восторге. Теперь — знает. Где-то далеко подсознание воет о том, что надо вырваться и бежать (к Сакуре), но что-то мягкое внутри понимает, что от Наруто не вырваться, а что-то жёсткое — что он и не хочет вырываться, что он даже не попытался. Он, честное слово, старается не опустить взгляд, прячась от этой силы. — Ты понял?.. — повторяет Наруто опасно, сжимает и тянет сильнее — и этого последнего слова хватает, чтобы Саске застонал, выгнувшись, опираясь лопатками на стену, схватился за его плечи, и кончил — опустошающе и долгожданно. Это должно бы вымыть из головы все мысли, оставив пустым и удовлетворённым хотя бы на несколько секунд, но понимание, сука, приходит стремительно и неотвратимо, и вместо расслабленности и неги внутренности сжимает ледяная рука страха справедливой расплаты. Сердце отстукивает в глотке, которая, стерва, отказывается выпускать слова, давай, черт тебя дери, говори, приказывает себе Учиха, и прежде, чем хокаге соберётся уйти, всё же успевает поспешно вытолкнуть застрявшие в глотке звуки: — Не говори никому. Не говори ей. На самом деле на него снова страшно поднять взгляд, но, когда Саске всё же делает это, то едва не выдыхает с облегчением. Наруто, как и ожидалось, тоже не нужно много времени, чтобы вынырнуть на поверхность из этой странной игры без сценария; он возвращается к обычному себе, моргнув, и трясёт блондинистой головой, улыбаясь удивленно и неловко, как будто не он сейчас делал то, что делал: — Что это вообще было сейчас, теме, а?.. И в том, что он говорит, нет осуждения, нет недавней красноречивой угрозы и проявленной жестокости — всё, что было, осталось в моменте, который уже ушёл. Саске должен бы быть ему за это благодарен, но он только повторяет беспомощно: — Пожалуйста, Наруто, не говори никому. Нанадайме пожимает плечами, отворачиваясь к окну вновь, и Учихе остаётся только проводить его разбитым взглядом, а затем выскользнуть из кабинета стремительной тенью и глубже укутаться в полы плаща. Вина появляется после. Вообще-то с этого момента проходит несколько дней (дней ловли кошек по закоулкам, дней напряжённого избегания Наруто и разной степени успешности попыток сделать вид, что ничего не было), прежде чем она достигает такой силы, что Саске хочется сжать собственную голову тисками, чтобы выдавить её оттуда. Он гонит от себя эти мысли, но его кристальная честность не позволяет ему от них скрыться. Проблема: Саске знает, что если бы он был таким хорошим мужем и отцом, как про него думают, то еще несколько дней назад пошёл бы к Сакуре и все ей рассказал. Выдал бы как на духу, признался в своих неоднозначных чувствах к бывшему другу и совсем не традиционных предпочтениях, склонив голову и готовый ко всему, просто потому что так надо, потому что так было бы правильно, потому что любой нормальный человек сделал бы так без тени сомнений. Но он не успевает сделать даже шаг к их дому в родовом квартале Учих, потому что сразу за этой мыслью приходит другая: если бы Сакура была такой хорошей, как думает о ней Саске, она бы наказала его за это. Но она этого не сделает. Она проглотит обиду, будет смотреть волком, будет рыдать ночами в подушку, а потом попытается делать вид, что этого разговора никогда не было, снова будет убеждать себя в том, что Саске — её и для неё. Что её муж вовсе не принадлежит хокаге во всех возможных смыслах, как и всё вокруг, даже она сама. Это несправедливо — думает Саске с непонятной детской обидой — потому что на самом деле ни один из них не хороший. Потому что, он знает, — она не отвернётся от него, задетая этим, своей неуверенностью, своими тараканами в голове, своим чертзнаетчем, а ведь только недавно всё более менее наладилось, Учиха даже почти смог убедить себя, что и она, и жизнь в деревне привлекают его. Что никогда не было подавленных в себе неправильных чувств к другому мужчине, к лучшему другу, что он — полноценный и счастливый. Саске так не хочет рушить этот замок из песка, ведь это вся его жизнь, так сильно этого не хочет. Он не знает, верный ли делает выбор, когда выбирает молчать.