Стыд и позор!

Речь, тембр голоса, причёска, кисти рук, длина ног.. Господи, да у него всё не как у барышень. Ужас! Да как только чувства его принял и полюбить умудрился. Как говорят французы: Quelle honte! Не подозревал ведь Миша никогда, что имеет определённого рода наклонности. Да что уж там говорить наклонности. Это полноценный скат всего жизненного уклада и морального восприятия с вершины какой-то очень высокой горы. Смешно даже: дамы с золотыми кольцами на перстах, губки женственно-розоватые, ресницы длинные, румянец пёстрый и платья бальные, Москва уверен, больше никогда не смогут ему заменить блеск серых глаз, тонкие запястья в белых перчатках, кои хватать так нежно-приятно, линию губ бледную и кудри каштановые. Ох, на какой же порок он идёт ради столицы. Ведь пол века ходили слухи по дворцу, мол, — знаете, Александра Никифоровна, говорят, Михаил Юрьевич кутила и развратник, вчера из его покоев две девушки молоденькие выскочили. И вы представляете что? Без одежды! — Ах! Да как это так, Елизавета Николаевна! Прямо таки без одежды? А теперь что? А теперь поездки в столицу чуть ли не дважды в месяц, аудиенции многочасовые с Петербургским олицетворением, взгляды томные из-за бокалов шампанского на знатных вечерах, охота по утрам совместная и прогулки конные, что с планами дня не совмещались совершенно. Но, вопреки тому, что Александр не на одну из тех молодых особ, что побывали в покоях златоглавой за пол столетия, не походит совершенно, являл собой что-то намного более значимое, чем все они вместе взятые. Смеялся он тихо, не звонко и не заливисто, не краснея при этом щеками, даже холодно отчасти, но смех этот проникал в самое сердце, туда, где самое важное у человека хранится. Люди её ищут, ищут, а она вот тут, прямо под носом: знаменитая романтика девятнадцатого столетия. Она, самая правдивая и настоящая. Всё здесь по правилам: есть и любовь кристально чистая, и вечера светские, и покои тёмные, в коих уединялись зачастую пары молодые. Исключение здесь лишь единственное: барышня должна быть, но нет её в этой истории. Представляя всё это сейчас, вспоминая своё, по меркам бессмертного, недалёкое прошлое, думается Мише, что он понемногу с ума сходит. Да как же объяснить такое иначе? Ничего другого в голову не приходит, словно это и есть главное объяснение. Хотя, знаете, может кое-что и найдётся. Москва пока об этом думает, но признавать окончательно не желает. Любовь. Вот что здесь замешано! Подумать только: Миша, может, влюбился. Да ладно бы в барышню придворную! Нет, его сердце к столице Империи тянет. Как же так получилось, что город холодный на него уже не первый век заглядывается. Как же приятно держать только его за руку, говорить только ему нежности, от которых он не краснеет и не улыбается, лишь голову немного опускает, приподнимая немного уголки губ. Как прекрасно ощущать пальцы музыкальные в собственных волосах. И, о боже, по любой шкале измерения высшей точкой наслаждения являются касания до бледных губ, таких манящих и прекрасных. Как Саша смотрит чуть исподлобья, отстраняясь ненадолго, чтобы скоро слиться в новом поцелуе. Как молчаливо-спокойно, но до крайности романтично проводить целый день на пышной кровати с Петербургом, меж вялых касаний губ, умоляя остаться в первопрестольной ещё хоть на пару ночей. Всё, всё так чу́дно, как писал Александр Сергеевич. Лишь единственное только не подходит к прекрасным его строкам. Не поймут их чёрствые люди, как не понимают возвышенного чувства истинной любви. Но какое бессмертным дело до народа? Живут? Живут! Кормятся? Кормятся! Заговоры против власти не затевают, не бунтуют ли? Но здесь уже как придётся. Раз можно людьми править, принимать о них решения, против которых никто не встаёт и не протестует — отдыхать вполне возможно даже в высших чинах. Так вот, дни эти отпускные, что теперь стали для столиц не редкостью, Петербургу показались прекрасной возможностью ездить часто в златоглавую для обсуждения важнейших политических вопросов непосредственно с олицетворением города. Вопросы такого характера решались на аудиенции тет-а-тет прямо на накрахмаленных простынях. И решались порой до-о-олго, ой как долго. Бывало, с утра и до утра столиц нигде никто не видел. Прекрасное, незабываемое с Сашенькой каждое мгновение. Как будто открылся серый город совершенно в другом свете, нежели раньше, и раскрасил яркими красками всё его время и мысли. Ни минуты теперь нельзя было о нём не думать. Да как же теперь государственными делами заниматься, если в голову лезет постоянно этот синий мундир и взгляд лукавый. А ведь раньше мог Миша его лишь презирать, мол, испортил мальчик маленький ему всю жизнь, все лавры о победах себе забрал. Тогда, столетии в семнадцатом, после всех совершённых злодеяний, на душе было такое противное ощущение, будто на самого себя злишься, но на себя же не накричишь, не отругаешь, наказание не назначить, а никого подходящего на должность жертвы рядом не оказалось. Здесь на голову столицы обрушился Петербург. Пара лет — и всё, ты уже не прекрасная столица, а второй по значимости город в государстве, хотя годами долгими самостоятельно скреплял завоёванные територии собственной кровью. Маленький такой появился, всё испортил, Питер! Да что это вообще за название? Хотя Москва, вроде, тогда уже несколько сотен тяжёлых лет прожил, не должен был быть так глуп: должен был понять, что не ребёнок был здесь виноват, а люди. Не о Петре здесь даже речь, а обо всех людях обобщённо. Ведь не города свою историю вершат, а люди. Люди их возводят, отвоёвывают, уничтожают и возрождают. Маленький Саша, как и он сам, тогда оказался лишь жертвой обстоятельств. Загнанный в клетку зверёк, загнанный людьми, безжалостно там запертый. Дитя невинное, на которое ответственность огромную свалили, не понимал он совершенно, почему Москва его так невзлюбил, а города другие за его спиной вещи плохие про него говорят. Дурень! Ведь мальчику тогда помочь нужно было, а не отворачиваться от него. Вину на душе Миша до сих пор чувствует. Но, не совру, забывает и об этой вине ужасной, и обо всех других заботах своих, как только в Петербурге оказывается. Въезжая в город, из окна кортежа Миша лицезреет величественные дворцы, мраморные колонны и пилястры, самые что ни на есть прекрасные изыски архитектуры того столетия. И улыбается, предвещая сладкую встречу.