ты и я, ты сказал (и разве я не здесь с тобой?)

I love you til the day I die So don't die today, please don't die today Everything but you is an ugly lie That's not how you pray, that's not what you say If I'm here when you're gone I'll fall apart Stop your crying now, stop your crying now What's the point of life without my heart You're not dying now, you'll survive somehow Stars — Do You Want To Die Together

Проблема такова: Се Лянь — самый неудачливый человек в мире. Еще он так красив, что был сокровищем нации. Когда кто-то пробует похитить его против воли, — что происходит чаще, чем его сердце порой могло бы справиться с этим, — инстинкты человека, способного вознестись как бог войны в семнадцать все еще увенчанным цветами, позже отточенные на поле битвы, позволяют ему быть не настолько неудачливым. Может быть, он часто задевает богатых торговцев; может быть, иногда его избивают до полусмерти; может быть, временами он ищет убежища от особенно упрямых принца или принцессы по всему королевству. Возможно, временами на его руках оказывается больше крови, чем он хотел бы, но другие не могут защитить себя так, как он, поэтому он никогда не чувствует сильной вины. Пусть эти люди дважды думают, чем пытаться украсть человека в следующий раз. С теми, кто не похищает его, разбираться сложнее. Порой он может ускользнуть, объяснив свой путь совершенствования, но такого ответа достаточно не всегда. Люди не понимают это, поэтому не уважают. Они думают, легко сменить путь, найти предлог для его нарушения или противостоять трудностям, которые оно вызовет. Если отец добивается счастья дочери и Се Лянь отвергает ее, это становится оскорблением, неважно, как сформулировать. Со временем Се Лянь узнает, при каких признаках насторожиться и как быстро начать прясть историю в свою защиту. Любимый человек, по которому он скорбит, умерший прежде, чем они могли пожениться. Ни у кого из них не осталось семьи, поэтому они были друг у друга и только, — во всем этом мире. Любовь Се Ляня была младше его, но талантлива, изящна, преданна и очаровательна. Кто-то, кто всегда собирал белые цветы, чтобы сделать светлее хмурые дни. Конечно, это ложь. Но не полностью.

***

Дело в том… дело в том… дело в том, что пока Се Лянь намеренно гравирует каждое из воспоминаний о том, как почти выпустил поветрие ликов на Юнань, они… несовершенны. Он на самом деле полностью посвятил себя тому, чтобы выучить этот урок, но только впоследствии Се Лянь начинает до конца понимать, насколько плохо все обернулось — как мало от него самого было там. Так много пустых мест в его памяти. Меньше в событиях до храма, но это и дальше… все похоже на масштабную фреску, по которой ударили молотком. Картину, что прорезали ножом. Смутно Се Лянь вспоминает руки. По большей части ощущает размалывающую ребра сталь и как захлебывался в крови. Неспособное дышать или кричать тело, сопротивляющееся веревкам. В какой момент он подобрал меч? Откуда появилась маска? Когда безымянный призрак встретился с ним? Цветок, умышленно раздавленный под подошвой. Попытки прогнать. Он помнит шляпу, но не три дня, ведущие к ней. Фактически от безымянного призрака остается лишь немногое, что Се Лянь помнит, — кроме того, что с самого начала и до конца он был там. Что он был достаточно покорным и требовал от Се Ляня столь мало, что не было рычага сдвинуть его; не было способа прогнать его до того, как он ушел бы по собственной воле. В действительности самое ясное воспоминание, которое у Се Ляня есть об Умине — его смерть. Очевидно, Се Лянь не любил его тогда. Не полюбил в агонии безумия. Оплакивая так много вещей в последующие годы, Се Лянь поступает гораздо патетичнее. Се Лянь не влюбляется в мужчину. Се Лянь даже не влюбляется в призрака! Во что влюбляется этот опозоренный и забытый бог, так это в половину изломанной памяти о ком-то, кто едва ли сказал ему больше трех предложений.

***

И все же у него есть забавное ощущение, что Умин не винил бы его за подобное использование своей памяти.

***

Хуа Чэн спрашивает его в какой-то момент: «Гэгэ когда-нибудь был влюблен?» Се Лянь смеется над этой идеей, хотя он уже достаточно сказал перед лицом бессознательного флирта Хуа Чэна, чтобы предположить так. Но честно, идея называть то, что он чувствует, — чувствовал, — «любовью» почти гротескна. Что он знает о любви, все равно? Единственным опытом, на который он мог опираться, были его чувства к родителям, Фэн Синю и Му Цину. Было это любовью? Это считалось? Юный и глупый и ребенок, Се Лянь думал, что да. Он думал, это была любовь. Сейчас он не понимает. Он не уверен. И говоря о влюбленности… Что он может знать о ней, как и другие? По сравнению с маленьким призрачным огнем, который продолжал существовать после смерти ради этого человека, чем все это было? Разве они не ушли? Разве они все не выбирали уйти вместо того, чтобы остаться? Намного старше сейчас, Се Лянь более мудр. Он не судит так резко, когда доходит до других. В мире есть самые разные люди, и если они не любят одинаково, это не делает их плохими или слабыми. Более гибкая любовь не значит неправильная. Речь не о том, чтобы любить меньше, скорее иначе. И это нормально. Бесконечные числа людей проживают свои жизни счастливо с такого рода любовью. Но сам он… сам он все еще думает об этом — этом «выборе оставаться». С мерками, которые определило для себя его сердце, с недостатком в нужных для этого качествах — Се Лянь уже знает свою судьбу. Вот в чем причина, почему все эти века он никогда не сожалел, цепляясь за историю о погибшей любви. Просто ощущается слегка уродливым, когда он думает рассказать ее Хуа Чэну. Они достаточно говорили о благородном, добром, особенном человеке Хуа Чэна, чтобы Се Лянь терял дыхание, стоит подумать об этом. Рядом с чувствами Хуа Чэна его собственные абсурдны. — Гэгэ? — говорит снова Хуа Чэн, когда смех Се Ляня стихает. — Не совсем, — признает Се Лянь в первый раз за семь сотен лет. Он не осмеливается даже посмотреть на Хуа Чэна, все еще улыбаясь, но зная о неудобном положении. — Нельзя сказать, что я был влюблен как следует. Сань Лану стоило подозревать, но… ах, на самом деле, этот человек был всего лишь идеей. Он смотрит на своего друга, чтобы разделить шутку, показать, что не настолько не осознает себя, чтобы не видеть, как это глупо — даже хотя знает, что Хуа Чэн равнодушен к подобному юмору. И все же кто не смеется над собой в делах любви? Разве не говорят, что любовь превращает каждого в дурака? На лице Хуа Чэна немного сложное выражение, но в нем нет ни доли забавы. Тишина падает между ними, неуклюже, пока Се Лянь не наклоняет голову и не отводит взгляд. — Разве это не то, как начинается всякая любовь? — наконец говорит Хуа Чэн очень мягко. Се Лянь не может не посмотреть на него, но Хуа Чэн отвернулся в сторону. — Не так ли большинство людей предпочитают любить, никогда не беспокоясь о строительстве чего-то лучшего? Тогда Се Ляню приходит в голову, что у Хуа Чэна были долгие века, чтобы слушать других людей об их любви: не только тех, кто желал добраться до Логова Игрока из-за какой-то ошибочной идеи изменить жизнь броском кости, но и многих по всему миру. Хуа Чэн немало странствовал и хорошо образован, он должен был встретить не меньше историй о разных видах любви, чем Се Лянь. Он наверняка не счел достаточной ни одну. Собиратель цветов под кровавым дождем удивительно сентиментален с учетом его репутации, но разве его репутация — не потому, что он сентиментален? Он должен был отчаянно разочаровываться в мире так часто. Неважно, насколько хороша его удача: прожив так долго и чувствуя так глубоко, Хуа Чэн не мог не столкнуться с разочарованием. — Я тоже так думаю, — соглашается Се Лянь. В конце концов, он вырос в королевской семье; могущество семьи его матери привело к тому, что ему позволили быть только принцем, а отнюдь не привязанность. — Тогда как же вышло, что гэгэ не продвинулся дальше? — спросил Хуа Чэн, поворачиваясь и бросая на него косой подозрительный взгляд. — Не могу представить, что гэгэ нравился бы кто-то слишком глупый, чтобы увидеть, как он хорош. Брови Се Ляня затанцевали на лбу, лишенного речи и беспомощного перед таким заявлением. В этом было ощущение двусмысленного комплимента, но Се Лянь уже знал манеры Хуа Чэна достаточно и знал, что все не так. Эти слова могли быть только честной оценкой. — Нет, этот человек… на самом деле был очень хорошим, — правда, в которую Се Лянь честно верил, хотя ему и нечем было ее доказать. — но, возможно, не особенно умным. Обстоятельства были… и в любом случае, скоро мы оказались разделены. Это просто… оглядываясь назад, хотел бы я, чтобы нам не пришлось расстаться. Этот человек был на самом деле, по-настоящему хорошим. Думаю, без него я бы не смог найти надежду на лучшее. Потому что. Се Лянь действительно, искренне, честно мало что помнит. Но зайдя так далеко, упав так низко, гуляя по этой дорожке так долго… По какой причине он решил подождать три дня? Какая надежда у него была на доброту? Почему он рассматривал саму возможность, что она существует? Сложив все, что знает, Се Лянь может только предполагать: должно быть, безымянный призрак показал ему достаточно света, чтобы он наконец захотел выбраться из тьмы, в которую погрузился. Должно быть, Се Лянь действительно получил от него смелость рисковать и надеяться. Тишина падает на них снова, но на этот раз она не столько неуклюжая, сколько тяжелая и сырая. Се Лянь вдруг обеспокоен и грустен; Хуа Чэн, очевидно, выбрал предмет разговора ради поддразнивания, и вот теперь все приобрело такой мрачный оттенок. Пусть Се Лянь изо всех сил старался не сказать «мертв», он боится, что Хуа Чэн услышал все в любом случае. — Так или иначе, я не особенно удачлив в любви. — произносит Се Лянь, придавая голосу легкость. — Если недалеко есть богатый торговец, у него обязательно найдется деспотичная дочь и пожелает моей руки в браке. По крайней мере я могу сказать им, что скорблю, и сохранить всем некоторое лицо. — Гэгэ, конечно, пользуется высоким спросом на брачном рынке, — говорит Хуа Чэн, пожалев его, и направляет разговор к темам более безопасным.

***

Как и во всем остальном, удача Се Ляня в поисках любви не становится лучше. В первый раз ему удается запоздало полюбить кого-то, чья душа стерта из мира, вне досягаемости даже Хуа Чэна, без надежды на перевоплощение; полюбить одно только беспорядочное воспоминание, подобно кому-то жалкому, замаранному и изголодавшемуся по любви достаточно, чтобы крепко хвататься за нее и не обращать внимание на острые края, рассекающие до костей. Он выковывает из своей любви щит против мира и отгораживается им от каждого, кто задерживается слишком долго или подбирается слишком близко — (Он отгораживается им даже от человека, у которого уже есть свой кто-то особенный, чтобы добиваться их расположения, и тогда —) На этот раз все — не воспоминание. Не нечто, что случается впоследствии. Это то, что происходит медленно, пока Се Лянь привычно отбивается от идеи, что к нему можно испытывать привязанность. Это пробирается под защиту и пускает корни, а потом взрастает неуклонно и с шипами. Это скручивается вокруг его костей с каждой улыбкой, каждым взглядом, каждой остротой. Листва такая буйная и густая, что долгое время этот всеми покинутый и забытый бог ошибается в том, какую форму она принимает! К моменту, когда тысячи бутонов взрываются ярким и жестоким цветением — что Се Ляню предполагается делать? Это вещь, которую он сначала позволил, а потом поощрял, не понимая, что это такое. Ее медленно и прилежно питали каждая раскрытая правда и каждый ласковый взгляд, насмешки и высокомерие; понимание, принятие, все, что он показывал и ему показывали. Каждое повреждение и каждый изъян, осмотренный и бережно признанный без обвинения и осуждения. Это больнее, чем последние семь столетий, случись все они сразу. Каким-то образом этому даже удается ощущаться предательством.

***

Не то чтобы Хуа Чэн не заслуживал этого; он достоин, конечно, достоин. Будь иначе, почему это проникло бы так глубоко, как стало бы частью Се Ляня настолько, что он больше не мог найти швы в местах соединения? Не то чтобы он думал, что безымянный призрак обвинил бы его — разве тому не было бы все равно? Он никогда не просил ничего у Се Ляня, никогда не ожидал ничего от бога, за которым так преданно следовал! Он почти определенно не надеялся бы, что его бог полюбит его, или будет чтить воспоминания о нем высоко такое долгое время. Все… проще. Его первая любовь не могла быть плодотворной, не в то время, как ее объект ушел навсегда. Что его вторая любовь, намного более звонкая, пышная и живая, тоже будет бесплодной… ах. Правда, только Се Лянь способен сделать что-то так неправильно дважды.

***

Но также верно и то, что он давно научился ничего не ожидать от любви.