tag, you're it

в существовании бога илья больше не сомневается и честно обещает сходить на днях в церковь, ведь больше на хоррорах андрей не настаивает. теперь он вынуждает всех зайти в gartic phone. илья не знает, какой смысл им соревноваться в красоте рисунков, если та же лина в художку отходила, а дима вовсю эскизы для тату продумывает. но факт остается фактом — бог есть, бог слышит и помогает. шах и мат, атеисты. — кто, блять, «клевоеимя2206»? — я. — а че ты нормальный ник не поставила? — а там менять можно было? бля-ять. над невнимательностью райдос смеется только костя, и то по-доброму. илья прыскает тихо, отключив микрофон. негоже как-то над старшими потешаться, хотя хочется очень-очень. вечер обещает быть веселым, паника только от таймера в правом верхнем углу появляется. все равно успевает, дорисовывает чужую картинку и оставляет немного пространства, чтобы последний участник дело до конца довел. режим такой интересный, на выходе целая гифка получится. — блять, руина на шепсе. — ты норм вообще? мне как твою залупу продолжать вообще? какое, нахуй, нло? — милые бранятся — только тешатся. после подкола марьяны девятиклассники затыкаются сразу же. умеет рты позакрывать, ничего не скажешь. только вот у андрея свой метод борьбы с ехидной змеей — гогот конский, заглушающий все звуки в принципе. илья отвлекается ненадолго, мечется между вкладками «испорченного телефона» и вебками дискорда. не понимает, почему смеется только кислицын, почему влад лыбится шкодливо, а остальные недоумевают. секундой позже все «почему» отпадают. последний в очереди рисунок безнадежно испорчен, поверх старательно выведенных димой линий высокая гейша красуется. с его, димкиным, лицом. — хорош, бля, ахахха, — андрей отдышаться пытается, откидывается спиной на кресло и нелепо цепляет локтем провод наушников. над этим он тоже смеется. — фуух, бля, ну красава. — блять, да я так старался, а он— — по красоте все сделал. ну я знал, владос, что тебе игруха понравилась... — я ж сказал, шо игра хуйня. — ...хоть у кого-то вкус есть, бля. эти ссыкуны меня кинули, а ты мужик! перебивать кислицына бесполезно. илья даже не пытается, пожимает неловко плечами. да, он трус, да, полностью игру не прошел, пусть все это знают и припоминают. лучше так, чем опять дергаться от резкой анимации. и куда лучше, чем по ночам просыпаться в холодном поту и отстирывать трусы от... илья ерзает на кресле и поднимает взгляд на монитор, проверяя, как на вебке выглядит. из соседнего окошка на него хитро поглядывает череватый. —...нуть не мог, всякая срань в темноте мерещилась. — ну все, не гунди, малой. понял уже, что с вами дел лучше не иметь. — мне напомнить, кто больше всех орал? смельчак хуев. только мы с ильей и вывозили, пока ты в одной комнате сидел! — не пизди, не было такого. — да было! — вы угомонитесь вообще, нет? щас новый раунд начнется, вообще-то. таймер отсчитывает последние секунды, и перед глазами снова возникает белый пустой лист. задания, которые они все перед стартом писали, в рандомном порядке распределяются. хотя кажется, что нет, потому что не бывает таких совпадений, ну не бывает и все. — я рот ебал того, кто это придумал. — о, мое попалось, походу. — ну я от своих слов не отказываюсь. илья молчит, поддерживая негодование юры лишь мысленно. задание «паук, поймавший муху» исчезать не собирается.

***

просыпаться не пойми где не впервой. илья даже не удивляется очередному сну, начинающемуся с темноты и полнейшего тупняка. в такие моменты нужно скорее обстановку изучить, разобраться и пойти навстречу неизвестности, морально готовясь ко всему, что может предложить богатое воображение. однажды за ним гнался огромный мандарин, обещая отомстить за содранную кожуру и съеденные косточки. только вот план проваливается с самого начала. илье не удается с места сдвинуться, он словно привязан к чему-то, причем крепко. рукой дергает, уже ожидая почувствовать холодный металл наручников или цепь какую. не наручники и даже не цепь. запястья плотно облегает самая настоящая паутина. паук, поймавший муху. — да ладно, блять. к своему ужасу парень осознает, где находится. с этим пониманием легче не становится, наоборот, беспокойство сильнее бьет, заставляет дергаться еще отчаяннее в попытке освободиться. липкие нити прочно щиколотки и кисти обвивают, удерживают в лежачем положении. под спиной опоры нет совсем, илья узнает это совершенно случайно, едва повернув голову. до земли далеко, ее даже не видно толком, и кажется, будто он над пропастью висит. паутина тянется, ласково раскачивая его из стороны в сторону, и тогда живот скручивает от боязни свалиться вниз. падать не так уж и страшно. скорее некомфортно из-за того, что нейроны то засыпают, то просыпаются, и потому мозг воспринимает состояние человека не так, как надо. но научное объяснение всяко лучше, чем догадка мамы, прочитанная в одноклассниках и принятая за чистую монету.

— говорят, что ангелы забирают души, пока люди спят, но некоторые ангелы такие неуклюжие, что роняют твою душу, и тогда ты будто бы падаешь и просыпаешься. такая интересная версия!

ни капельки не интересная. и илья молится, чтобы эта теория так и осталась теорией, потому что тогда лучше умереть, чем достаться придурку с крыльями, способному его выронить. тем более, что внизу его уже поджидают. черные лапы скользят по натянутой белой нити. он двигается уверенно, взбирается выше, выше и ближе. паутина раскачивается сильнее, холодок проходится по всему телу, тянет от самых кончиков пальцев до макушки. глаза режет от боли, и только тогда илья понимает, что не моргал уже долго. боялся отвести взгляд, потерять контроль над ситуацией. а был ли у тебя этот контроль вообще? нет. и сил на то, чтобы держать глаза открытыми, тоже. илья вдыхает полной грудью и жмурится крепко-крепко, уже зная, что его ждет. только он разлепит веки —и тварь прямо на него прыгнет, склизкими лапами сожмет сильно, чтобы искры из глаз посыпались. к его удивлению и — о господи, серьезно — мелкому сожалению, никто на него не набрасывается. илья робко поглядывает вниз, а паука и след простыл. паутина подрагивает размеренно, как ребенка какого-то убаюкивая, и страх постепенно отпускает. он один висит хрен разберешь где, но все-таки главное, что один. — ты так уверен в этом? затекшая шея ноет, под холодными пальцами мурашками покрывается. влад сжимает и тут же отпускает, ласково гладит фалангой по дрожащему кадыку к подбородку. вместе с широкой улыбкой, расползающейся на его лице, точно так же по потолку расползаются мощные, будто бы бесконечно длинные конечности. илья точно помнит, что сверху никакого потолка не было. было небо открытое, чернющее, с мелкой крошкой блестящих звезд. не помнит только, была ли на нем одежда изначально, или все поменялось опять, растворилось в этом потоке безумия. самому бы сейчас уцелеть.

— помочь хочу, а ты... мое сердце разбито, илюш.

ни крови, ни следов от меча на хищной твари не видно. как будто история по-другому идет, или же все-таки продолжается, только теперь он беззащитный и безвольный, а враг довольствуется добычей, играется перед тем, как разодрать в клочья. рот широко открывает, демонстрируя заостренные зубы, и илья закрывает глаза, смирившись с тем, что его кожу вот-вот клыками проткнут, а может сразу голову откусят, пережуют и выплюнут. мокрый язык широким мазком проходится по впалой щеке. медлит, издевается. распробовать хочет, а потом сожрать. писк в горле застревает, мужская рука снова шею сжимает. ну же, давай. давай! — вкусный. череватый отстраняется, довольно урча. по внешнему виду из себя смесь паука и человека представляет, а на деле кошкой оказывается. опускается вниз, забираясь к илье на бедра, и паутина под их весом проседает. наружу рвется новый испуганный крик, а влад только смеется. — трусишка, — рука шею отпускает, ведет ниже, к безволосой груди, — не отпущу никуда, со мной останешься. короткие ногти легко оцарапывают розовый сосок. — не сбежишь. паутина как будто бы живая, своему хозяину подчиняется. по его желанию то держит едва-едва, чтобы илью паникой накрыло, то плотнее стискивает, обещая безопасность и защиту. илья ей не доверяет, боится, просто чудовищно боится, кажется, всего происходящего. а владу от этого только веселее, глаза его сияют радостным наслаждением. — а ты и не хочешь. — хочу. — правда? честно-пречестно. просто мечтает о том, чтобы картинка потрескалась, осыпалась стеклянными крупицами и осталась в памяти, как очередной неважный сон. чтобы под спиной кровать, а не вязкая паутина, ощущалась. бедра вверх подбрасывают. от резкой смены положения голову кружит, ведет куда-то в сторону, и илья охает растерянно. перед глазами вся жизнь разом проносится, страшно вверх тормашками висеть. еще страшнее становится, когда влад за затылок хватает, к себе притягивая. лицо как лицо, от оригинального отличишь разве что по тонким линиям черных вен, от глаз вниз тянущихся маленькими ручьями. отодвинуться невозможно, влад крепко держит, улыбается прямо в губы. он им, как куклой, руководит, одну ногу себе на плечо закидывая. не церемонясь, свободной ладонью за ляжку щипает, а потом на поясницу приходит, выгибая хрупкое человеческое тело себе навстречу. — а я тебе шо-то не верю, илюш. илья самому себе верит с трудом. ему по-прежнему страшно, так же, как и в прошлом кошмаре. только в прошлом кошмаре такого близкого контакта с монстром не было, а теперь страх с возбуждением смешивается, растекается и наполняет изнутри. в прошлом кошмаре близкого контакта не было, а в этом есть. в этом череватый его напополам сгибает, прижимается теснее, чтобы потереться о мягкие ягодицы, и что-то подсказывает, что это только начало. и илье ужасно интересно, что будет дальше. сцеловывая робкий стон, влад спускается ниже. не говорит ничего, хотя раньше рот не закрывался никак, но от этого молчания еще хуже. в тишине мысли собственные оглушают, не унимаются, напоминают о том, где и под кем он находится, каким отзывчивом и покорным стало его тело. грудь вздымается, ловит щедрые касания языка, подставляется охотнее. — вкусный, сладкий, — рычит в перерывах, не отрывая затуманенных глаз. влажная дорожка тянется от выпирающих ключиц до впалого живота. череватый пересчитывает пальцами выпирающие ребра, как будто бы играет на пианино, лицом в обнаженное бедро утыкается. трется кончиком носа, вдыхает глубоко, и в то же мгновение белоснежные клыки показываются. илья даже не успевает дернуться испуганно, отодвинуть от себя или хотя бы колени сомкнуть, прикрыться. руки моментально ноги шире разводят, и влад облизывается голодно. — а здесь, илюшенька, еще вкуснее. в подтверждение своих слов, череватый скользит языком от поджавшейся мошонки вверх. тщательно вылизывает каждую венку, собирает выступившие капли и вбирает чуть ли не половину. клыки под губами скрываются, будто и не было их вообще, показалось, померещилось. неправда, видел он все. более того, влад именно этого эффекта и добивался. чтоб сжался весь, чтоб всхлипнул и брови изогнул. ощущения настолько крышесносные и реальные, словно илью в жизни разложили и приласкали, как только душе угодно. он забывает, как дышать. замирает в одной позе, завороженный тем, как красные губы по члену скользят вверх-вниз. вверх-вниз. вверх-вниз. до самого основания принимает, впечатываясь носом в лобок, и тут же отступает назад. — так бы и сожрал тебя. знаешь, откуда бы начал? — догадываюсь, — голос севший, не его совсем. — нихуяшеньки ты не догадываешься. от избытка слюны головка блестит, подергивается под горячим дыханием. илья вздрагивает, чувствуя, как жидкость быстрой дорожкой по члену скатывается, неприятно холодит промежность. на помощь приходит все тот же теплый язык. — я бы начал отсюда, — он впивается пальцами в упругие ягодицы и разводит их стороны, — здесь ты особенно вкусный. такой нежный и мягкий, не тронутый никем. я мог бы вылизывать тебя часами, пока ты не заплачешь. кончик языка кружит у входа, едва касается сжатого отверстия. — пока ты не попросишь остановиться, илюша. а я тебя не послушаю. буду трахать, как и сколько захочу, и знаешь, что? тебе это понравится. это неправильно. аморально и до безумия грязно. — ты отдашься мне целиком. перестанешь зажиматься, и я раскрою тебя. возьму так, что потом ноги не получится свести. ты не сможешь вырваться, и все, что тебе останется делать — это скулить и умолять. это неправильно. аморально и до безумия грязно. илья повторяет, хнычет и извивается. хочет уйти от манящих прикосновений, потому что знает — еще немного, и обещания влада исполнятся. — ты ведь хочешь. сильные руки на себя тянут. влад здесь, рядом, не позволяет отстраниться и ждет, прожигая мутными глазами. илья в них заглядывает и понимает, что его старательно выстроенная из всех правильно и должно быть стена безнадежно разваливается. — скажи. скажи, и я сделаю. — х-хочу. — громче. стесняться некого, мой хороший, мы здесь одни. стыдливые слезы скатываются по щекам. перед самим собой стыдно, за себя, за желания свои. илья откидывает голову назад, не в силах больше поддерживать зрительный контакт, и произносит рвущее глотку: — хочу! я... блять, я очень хочу, влад. пожалуйста. и в эту же секунду язык уверенно проникает внутрь. в глазах темнеет. кажется, что вот он — выход из сна, о котором илья мечтал с самого начала. он готовится к падению вниз, к тому, что придется менять постельное белье снова, а еще придется самого себя успокаивать, потому что сон кошмарный по-хорошему, и после такого в глаза владу смотреть просто-напросто стыдно. после такого влада вообще лучше не видеть. — ты так все шоу пропустишь. для тебя же стараюсь, илюш, некрасиво как-то. никакого выхода нет. не отпущу никуда, со мной останешься голосом влада издевательски проносится. илья даже подумал, что это череватый повторяет насмешливо, но нет, рот занят. влад вылизывает жадно каждую складочку, щедро заливая слюной ягодицы, а потом добавляет пальцы. входит до самых костяшек, разводит фаланги на манер ножниц. готовит. — смотри, как могу. илья поднимает голову, не понимая, на что смотреть нужно. еще он не понимает, почему влад так коварно ухмыляется, ведь ничего не изменилось — его все еще осторожно растягивают, размеренно двигаясь внутри. а потом череватый показательно постукивает пальцами по дрожащим коленкам, и взгляд ильи падает ниже. прямо на черные паучьи лапы, о существовании которых он совершенно забыл. — так удобно. и делом занят, и руками делаю, шо хочу. не завидуй только. ладонь ведет выше по бедру, наглаживает игриво и касается члена, не оставляя его без внимания. это, безусловно, приятно, и ларионов уверен, что не продержался бы дольше, что кончил бы моментально, но его заземляет тот факт, что сейчас его стенки раздвигает не палец, как раньше, а ебаная лапка. — это... ах, мхх, это пиздец какой-то, - подытоживает илья в пустоту. — да погоди, до пиздеца еще немного осталось. гладкий коготок утыкается прямо в простату. давит настойчиво, заставляя прогнуться в спине, и к этому моменту илья устает удивляться совсем. появись здесь какой-нибудь клоун-убийца с заведенной бензопилой, и он бы только понимающе кивнул, мол, привет, со времен выхода «оно» не виделись, дружище. но они здесь одни, как влад и говорил. еще он говорил, что трахнет его, что илья будет скулить и плакать. честно говоря, илья уже готов разрыдаться от невыносимого желания кончить, и череватый это чувствует. знает наверняка, ухмыляется самодовольно и убирает руки. одновременно с этим исчезают и мерные толчки внутри. — что нужно сказать, илюш? — пожалуйста. влад награждает его невесомым поцелуем в лоб, зачесывая мокрые прядки волос назад. — умница, илюшенька. его вздергивают резко, как тряпичную куклу. паутина за кистями следует, вытягивается над головой, и илья впервые смотрит на влада сверху-вниз. что в жизни ниже, хоть и немного, что во сне. только власти или уверенности новая позиция не придает. и не должна была придать вообще — легко читается по хитрому блеску черной радужки. — такой тоненький, такой хрупкий, — шепчет череватый, едва оттягивая кожу на шее зубами. — хрустальный, шо ли? хрусталь легко разбить. уязвимость — вот, что чувствует илья. прежде хоть как-то мог спрятаться, извернуться и хотя бы локтем лицо смущенное накрыть, но не сейчас. напоказ выставлен, как картина какого-то талантливого художника, и влад руками, подобно кистям, по худым бокам мажет, вырисовывая узоры. трогает бесконечно долго, гладит, а затем переходит на поясницу и к себе податливое тело прижимает. кожей к коже, лицом к лицу. держаться тяжело, невозможно уже, и илья сдается. обнимает крепкое туловище ногами, укладывает голову владу на плечо и вздрагивает, когда в ягодицу упирается пульсирующая плоть. — не бойся, с тобой аккуратно буду, — и снова смешок на ухо, — ну, постараюсь. влад болтает что-то несвязное, успокаивающее, что ли, и волосы на затылке перебирает шустрыми пальцами. отвлечь пытается, но трудно переключить внимание, когда внутри тебя скользит член. у ильи не получается определить, человеческий или же нет, да и не то чтобы он хотел определять в принципе. первостепенная задача — привыкнуть к необычным ощущениям, вот он старается, сопит напряженно в набитый на шее керикион. череватый входит до упора, звонко шлепая о нежную кожу, и останавливается сразу же. — ты хоть маякни, шо живой вообще, а то мало ли. шутка — или не шутка? — несмешная абсолютно, но ларионов посмеивается нервно. самая страшная смерть во сне — это задохнуться или сгореть, а самая тупая — помереть, сидя на члене паукообразного парня, в которого ты влюблен. вот теперь смешно. смешно и грустно одновременно. выбор невелик, и лучше уж веселиться, чем горько плакать. илья улыбнуться пытается. еще один толчок — и губы моментально в букву «о» складываются. за загривок требовательно тянут назад. глаза в самую душу смотрят, гипнотизируют. реакцию отслеживают, и илья задыхается немым стоном, сжимая руки в кулаки. — нравится? вопрос риторический. влад знает прекрасно, а потому так самодовольно вскидывает подбородок, но не упускает возможности подразнить. — нравится. — не слышу. ты ведь можешь громче, мой хороший. в качестве наказания бедрами резко толкается. илью подкидывает, а руки сильнее бока сдавливают, удерживая на месте. — блять! нра-ах-вится! — ну тогда чего замер? чего-чего, а этого он не ожидал совсем. череватый же откидывается назад, всем своим видом давая понять, что двигаться не собирается. одна рука вверх взмывает, хватает за подбородок. — на меня смотри. и илья слушается. по правилам играет, осторожно поднимается и плавно опускается. стыдно, неловко и в той же мере приятно. виляет тазом, потому что так угол проникновения меняется. всхлипы и стоны по комнате разносятся, разбиваются о шершавые стены, но илье уже наплевать и на громкость, и на разъедающее изнутри стеснение. на что не наплевать, так это на глаза чужие, гордостью наливающиеся. надолго его не хватает, ноги предательски трясутся от нагрузки, и влад теряет терпение. за бедра хватает, на себя насаживая резко, рычащая похвала с губ слетает: — умница, илюша, просто молодец. я бы тебя с собой забрал, веришь? оставил бы в своем гнездышке, сутками напролет тискал и грел. хочешь? хочешь же. до ушей не все, что говорит влад, доходит. перманентно лишь умница, молодец, мой и собственное имя отпечатываются, а остальное больше походит на белый шум. сквозь толщу череватоского суржика звуки похабные доносятся, хлюпанье и шлепки, и этого хватает, чтобы зайтись мелкой дрожью и кончить. илья виснет на паутине измученно, пока влад вбивается остервенело, больно царапая кожу. — ...ловек, но это не проблема. придумаем шо-нибудь. — что? череватый впервые не отвечает. поначалу кажется, что обиделся, и илья сразу же голову поднимает, проверяя, но нет. член перед разрядкой каменеет буквально, заполняет изнутри теплым семенем, и на этот раз улыбка влада действительно пугает. — со мной останешься, помнишь? не отпущу никуда. и рука поверх живота ложится, по кругу наглаживает. илья хмурится непонятливо, ерзает, чтобы слезть, но не выходит. череватый крепко держит, вжимается всем телом. — мой. никому не отдам.

***

— ты чет сегодня вообще никакущий. — спасибо, я в курсе. из андрея детектив херовый, максимум — капитан очевидность. невооруженным глазом видно, насколько илья разбитый и потерянный. ларионов бы еще парочку эпитетов подобрал, пожаловался, но не может. рассказать кому-то — самоубийство и прямой путь в касту поехавших придурков. хотя, он таким и является. не-поехавшие порно-снов с пауками не видят. и уж тем более не-придурки наутро не проверяют, происходило это в реальности или нет. а он проверял. минут пять свой живот ощупывал, выискивал паучьи яйца. — бессонница, что ли? — романова рукой его лоб зачем-то трогает, — у меня таблеточки есть, если что. могу дать. — это мы знаем, а с таблетками что? — нахуй сходи. кислицын заливается смехом, накидывает еще пару шуток, тем самым провоцируя марьяну на страшное — на славянский замах дамской сумочкой. вера делает вид, что не замечает андреевских просьб о помощи. — может, правда снотворного попьешь? — сотникова поворачивается всем телом, смотрит сквозь густо накрашенные ресницы так беспокойно. — да нет, не надо. я сплю, просто чушь всякая снится, вот и все. — например? илья дергается от внезапного вопроса. хотя, честнее будет сказать, от знакомого голоса. всю ночь его слышал, все интонации на себе прочувствовал. влад нагло садится на край его парты, будто бы незаинтересованно голову отворачивает, хотя сам же только что спросил. — да там... неважно, знаешь. — вообще-то, — череватый уже какую-то тетрадку листает, — с четверга на пятницу сны вещие снятся. ты же мальчик суеверный, знать должен. наверное, илья все-таки поехавший придурок. все, крыша потекла, заливает чердак и все этажи. ведь он готов поклясться, что взгляд у влада такой же, как и во сне.