Сложные люди

      Трэвис тяжело дышал, вжавшись в сиденье машины. Он не хотел поднимать голову, не хотел видеть мелькающие за окном пейзажи, не хотел смотреть на лица Ларри, Нила и Филиппа. Адреналин, бурливший в крови еще несколько минут назад, словно отключили рубильником. Теперь его место занял ледяной, парализующий страх. Пальцы, до боли в костяшках, сжимали рукоять нового топора. Казалось, если кто-то попытается вырвать оружие из его рук, то вместе с ним оторвется и сама рука, намертво сросшаяся с деревом и сталью. Как же, черт возьми, страшно. Он не герой, не крутой парень. Он просто напуганный до смерти мальчишка. Вид раздавленной черепушки зомби, залитой кровью и мозгами, навязчиво преследовал его, вызывая тошноту и дрожь во всем теле. Ему хотелось забыть это, выкинуть из головы, но картина раз за разом возвращалась.       Он отводит взгляд, ненароком устремив его через зеркало на лицо Ларри. Можно было заметить дрожь в его теле. Ещё, бы, он же пришиб ебаного монстра. Одно дело в фильмах — грим и спецэффекты, а здесь реальность. Вонючая, грязная реальность, где распотрошенные внутренности растекались липкой жидкостью. Джонсон, словно пригвожденный, пялился на эту окровавленную, слизью заляпанную биту, валявшуюся в ногах. Ну и хуйня. В голове вновь и вновь всплывала картина из магазина, и он не мог понять, как вообще докатился до жизни такой.       Совесть ебала его без всякой жалости. Он был готов смыться, бросив Трэвиса подыхать в этой ебучей дыре. И если бы не Нил, то Трэвис сейчас бы уже, скорее всего, служил десертом для этих гниющих тварей. Жутко, до блевоты жутко. От осознания своей трусости, от того, как близко он подошёл к тому, чтобы стать полным мудаком. Жутко от собственных мыслей, от поступков, от этого ебаного апокалипсиса, который вывернул всё наизнанку и показал его худшую сторону. От запаха смерти, въевшегося в каждую клетку тела. Но хуже всего было то, что именно эта ненависть, которую он испытывал к Трэвису, могла толкнуть его на такой поступок. Ларри боялся, что ненависть, как ядовитое топливо, подпитывала его трусость, оправдывала желание спасти свою шкуру ценой жизни другого. И это делало вину еще более невыносимой. Он предал не просто человека, а человека, которого ненавидел.       Джонсон ощутил на себе тяжелый взгляд, словно кто-то исподтишка набросил на него сырую тряпку. Невольно дернувшись, он бросил взгляд в зеркало заднего вида, и там, словно в зеркальном отражении ада, столкнулся с глазами Трэвиса. Одна короткая секунда. И в этой секунде – не ненависть, не презрение, ничего привычного. Только страх. Животный, почти безумный страх, который плескался в глубине этих ненавистных глаз. И, к собственному отвращению, Джонсон увидел в них отблеск своего ужаса. Боялся зомби, боялся умереть, боялся этого проклятого мира, сошедшего с ума. Но еще больше он боялся остаться один, превратиться в такую же гниющую тварь, как те, что бродили по городу.       Встреча взглядов длилась мгновение, но для Джонсона оно растянулось в бесконечность. Он тут же отвернулся, будто бежал от отражения, от этого пугающего страха, который они разделяли. И еще больше ситуацию усугубляло то, что совсем недавно они дали друг другу это чертово обещание – не дать себе подохнуть. Тогда, казалось, Трэвис был искренен, и это чертовски гложило Ларри. Как можно быть таким искренним и при этом так ненавидеть? И как он, Ларри, мог так легко предать это обещание, пусть даже только в мыслях.       Тишина в салоне давила на уши, словно вакуум. Казалось, каждый из них старался спрятаться в своей скорлупе, лишь бы не взаимодействовать с остальными. Это напряжение могло бы и дальше расползаться по салону, если бы из рации Нила, не раздался знакомый голос.       — Приём, меня слышно? Приём, я на связи!       Нил быстро выхватил рацию из кармана и нажал на кнопку передачи.       — Нил на связи, приём. Слышу тебя хорошо, Тодд.       — Слава богу, наконец-то ответили! Как прошла вылазка? Всё нормально, ребята? — в голосе Тодда слышалось явное беспокойство.       — Всё прошло по плану. Бак заправили, канистры тоже наполнили. И… у нас новый попутчик, — Нил бросил мимолетный взгляд на Филиппа, — Филипп, который из параллели и друг Фелпса.       — Нихуя он мне не друг, — пробурчал Трэвис, уже сверля Филиппа злобным взглядом. Кажется, все вернулось на круги своя. Напряжение, злость, и знакомый запах пороха старых обид.       — Остальное расскажем, когда вернемся, — устало произнес Нил. — Скоро будем. Конец связи.              Он отключил рацию и, не глядя ни на кого, засунул её обратно в карман. Нил выглядел измотанным. Гребанная вылазка вытянула из него все силы. Ему, как и остальным, нужен был отдых от всего дерьма. От зомби, от Ларри и Трэвиса... И теперь еще на голову свалился Филипп. С его молчаливым присутствием, добавляющим и без того угнетающей атмосфере еще больше напряжения. Дуглас просто хотел добраться до апартаментов, выпить своë сладкое кофе и рухнуть спать. Но он знал, что даже во сне его будут преследовать образы мертвецов и воспоминания о недавней схватке. Это ж надо три пули всадить и ни разу не промахнуться! Единственная вещь, которая радовала — патроны не были потрачены зря.       В салоне автомобиля вновь сгущалась незримая тяжесть, гораздо более ощутимая, чем гнилостный смрад за окном. Слова Трэвиса, грубые и отрывистые, прозвучали как пощечина. «Нихуя он мне не друг…» Филипп невольно поморщился, вспоминая причину их разрыва. До смешного нелепая, подростковая обида, которая теперь, на фоне всеобщего хаоса, казалась еще более ничтожной.       Филипп украдкой взглянул на Трэвиса, пытаясь понять, что у того на душе. Безуспешно. Трэвис отгородился от него стеной, неприступной и холодной. А ведь когда-то Филипп знал его как самого себя. Знал о сложных отношениях с отцом, о терзающих его внутренних демонах. Знал его лучше, чем кто-либо другой. И именно поэтому это показное безразличие ранило так сильно. Как можно так холодно оттолкнуть человека, с которым тебя связывало два года непрерывной дружбы?       Мысли Филиппа оборвались, словно нить, перетянутая чьей-то невидимой рукой. Автомобиль замер, и в окне возникла вывеска: «Апартаменты Эддисона». Значит, здесь ему предстоит найти приют. Свернув за угол, машина остановилась во внутреннем дворе, где у задней двери их уже поджидали трое: Салли, Эшли и Тодд. О них Филипп знал лишь по отрывочным, едким замечаниям Трэвиса, который считал их странными и даже безумными. Но Филипп не был готов верить на слово. Как-то, уже после разрыва с Фелпсом, ему довелось перекинуться парой слов с Салли, и тот показался ему совсем другим – интересным, искренним, с какой-то особой притягательностью. Да и Эшли… В ее взгляде таилась глубина, а в каждом движении чувствовалась внутренняя сила. Филипп торопливо отвел глаза, не желая выдавать своего смятения. Сейчас нужно думать о другом. Главное – выжить и найти свое место в этом новом, пугающем мире.       Трэвис не произнес ни слова. Только побелевшие костяшки на рукояти топора выдавали его состояние. Мышцы плеч каменными буграми напряглись под курткой. Ему нужно было выпустить пар, выбить из себя всё то дерьмо, что скопилось за последние часы. Страх, леденящий ужас, и это липкое, противное смятение – всё клубилось внутри, словно ядовитый дым, грозясь задушить. Ему нужна была чертова разрядка, пока эта гремучая смесь не взорвалась, разнося всё к чертям.       Он решительно двинулся, растолкав всех, прямиком в гостинную Джонсона. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Там его ждала груша для битья. Сейчас это был единственный шанс хоть как-то прийти в себя, на миг унять дрожь в коленях. Он представил, как будет впечатывать кулаки в эту тряпку, как каждый удар будет выбивать хоть немного гнетущей злобы, высвобождать ту боль, что скреблась изнутри.       Он знал, что скоро им придётся бежать из этого проклятого места. И тогда эта херня на верёвке, этот мешок, набитый всяким хламом, станет просто ненужным мусором, бесполезной вещью, которую можно будет выкинуть на помойку. Но Фелпсу этот чёртов объект для битья необходим как воздух. Жизненно необходим. Иначе, рано или поздно, его сорвёт с цепи. И тогда пиздец придёт ко всем. Не только к нему самому, но и к тем, кто осмелится оказаться поблизости. Все попадут под его горячую руку, все почувствуют на себе его ярость. И горе тому, кто попытается остановить его.       Тем временем на улице ребята приветствовали нового члена команды. Все они знали Филиппа. Раньше его считали полным ублюдком, как и Фелпса — неисправимым эгоистом, способным на подлость ради собственной выгоды. Но после окончания их неожиданной дружбы Филипп изменил своё отвратительное поведение, пытаясь исправить ошибки прошлого.       — Филипп, ты в порядке? Выглядишь как-то растерянно, — с беспокойством спросила Эшли, потирая окоченевшие ладони.       — Всё нормально, просто не думал, что всё так быстро измениться. Я предлагал, что зомби сожрут меня со дня на день, но... Видимо, судьба посчитала, что я должен оказаться здесь, — Фил неловко почесал затылок, пытаясь унять рой мыслей в голове.       — Ты же на борьбу ходил, уверен, что ты бы отбился от этих тварей, — Нил, наконец, закончил с машиной и подошёл к остальным. Он действительно видел парня пару раз на тренировках перед тем, как забросить данную секцию. — Я заметил, что твой кастет очень крепкий, на заказ делали?       — Да, родители подарили на день рождения, — Филипп хотел было ещё что-то сказать, но Тодд, дрожащий от холода, прервал столь занимательную беседу.       — Давайте пойдем в апартаменты и там продолжим, я сейчас себе всё отморожу, — он нервно поправляет очки, потянув Нила за рукав ко входу.       — Я сделаю нам чай! Горячий, крепкий, с лимоном и медом, чтобы согреться после этого промозглого ветра, — с улыбкой произнесла Эш, и словно по волшебству, ее фигура исчезла за дверью подъезда. Фил, словно завороженный, не теряя ни секунды, последовал за ней, чувствуя, как теплое предвкушение чего-то хорошего начинает разгонять остатки былой тревоги.       Оглянувшись назад, он заметил, как Сал, опустив голову, что-то тихо говорит поникшему Джонсону. Сам Ларри, казалось, сжался в комок, его плечи дрожали не то от холода, не то от внутреннего напряжения. Затем дверь с громким щелчком закрылась, отрезав его от улицы и от этого разговора.

***

      Сал заметил подавленное состояние Ларри еще тогда, когда они только подъехали. Обычно энергичный и жизнерадостный, Ларри выглядел измотанным и отстраненным. Он вяло поздоровался, едва заметно улыбнулся, а затем, словно пытаясь спрятаться от всего мира, натянул капюшон своей толстовки. И сейчас, после всего лишь нескольких минут, проведенных на морозе, Сал увидел, как он дрожащими руками подносит ко рту уже третью сигарету. Дым горькой струйкой поднимался в воздух, смешиваясь с морозной дымкой, и казалось, вместе с дымом Ларри выпускает наружу часть своей боли и тоски. Фишер знал, что что-то случилось, что-то серьезное. Не может Ларри просто так быть в настолько подавленном состоянии.       — Чувак, что стряслось? — Сал присел рядом с Ларри, его голос звучал тихо и участливо, словно шепот ветра в опустевшем поле. Он осторожно положил руку на поджатые колени Джонсона, чувствуя, как под тонкой тканью джинсов напряжены мышцы. А затем, словно раскрывая душу, Сал снял свой протез, давая Ларри понять без лишних слов, что сейчас, в эту минуту, он обеспокоен его состоянием больше, чем кто-либо другой на свете.       Снять протез перед кем-то — это больше, чем просто физическое действие. Это означало искренние намерения, безоговорочную готовность к откровенности. Таким образом Сал показывал себя настоящего, уязвимого, открытого для разговора без масок и преград. Ларри всегда это трогало до глубины души. Искренность Сала, его готовность отбросить все барьеры. Поэтому сейчас, когда он находился в настолько мерзком состоянии, этот жест показался ему особенно смелым.       Ларри молча достал из пачки уже вторую сигарету, протягивая одну другу. Сал без лишних слов взял ее, прикуривая от старой, потрепанной зажигалки, которая уже давно стала символом их дружбы.       Не то, чтобы Фишер любил курить на постоянной основе. Совсем нет. Он не был заядлым курильщиком, и запах табака обычно вызывал у него лишь легкое отвращение. Но в самые ужасные моменты жизни, когда мир вокруг начинал рушиться, а в душе воцарялась непроглядная тьма, рука сама собой тянулась к заветной пачке, словно в надежде найти в ней хоть немного утешения. Сейчас был именно такой момент.       — Мне пиздец страшно, Сал, — Ларри поежился от колючего зимнего ветра, словно тот пытался выстудить из него остатки человечности. Его голос, хриплый и надломленный, звучал как предсмертный шепот загнанного зверя. — Когда мы собирались уезжать, — он запнулся, словно каждое слово вырывалось из него с кровью, — я настаивал на том, чтобы оставить Фелпса в этом ебаном магазине. Мне казалось, что это справедливо. Что это какой-то, блять, закон кармы в действии! В моменте, Сал, в этом ублюдском моменте, пробежала мысль, что Фелпс этого заслужил! Что он своими руками вырыл себе эту яму, и пусть теперь в ней захлёбывается. Но это же не так, Сал! Каким бы мудаком он ни был, он же тоже, сука, человек! Он ведь тоже дышит, чувствует, боится, как и мы! А я… А я, как последний кусок дерьма, был готов бросить его одного, на съедение зомби!       Его слова, словно осколки разбитого зеркала, отражали боль и стыд, терзавшие его изнутри. В каждом слове звучала горечь осознания совершенной ошибки, ужас от понимания того, что он мог совершить непоправимое. Вина, словно ядовитый плющ, обвивала его сердце, отравляя каждый вдох. Ларри Джонсон, всегда старающийся поступать правильно, всегда готовый прийти на помощь, едва не стал убийцей. И это знание, эта чудовищная правда, разрывала его изнутри, не давая покоя ни на минуту.       — Ларри, — тихо начал Сал, его голос был наполнен сочувствием, — Ты тоже человек и способен бояться, ошибаться, сомневаться... Это нормально. В этом нет ничего чудовищного. — Но не успел Фишер закончить свою фразу, как Ларри, словно в агонии, тут же его перебил.       — Это ненормально, Сал! — в голосе Ларри звенели отчаяние и злость, направленная, в первую очередь, на самого себя. — Я хотел, чтобы он сдох, понимаешь? Я желал ему смерти! И всё, блять, из-за этой чертовой ненависти, которая пожирает меня изнутри. Я ненавижу его, Сал, ненавижу всей душой, и он меня тоже. Но... Сука! — Ларри с силой затянулся сигаретой, его руки дрожали, а в глазах плескался неприкрытый ужас. — Я не могу... Неужели ненависть настолько сильна, что готова заглушить все остатки человечности?!       Сал с болью смотрел на друга. Он видел, как тот разрывается на части, как пытается убедить себя в неправильности своих чувств, как отчаянно борется с собственной тьмой. Эта борьба, эта внутренняя война, пожирала Ларри, и Сал не знал, как помочь ему вырваться из этого порочного круга. Он чувствовал его боль, его страх, его вину, словно они были его собственными. И это чувство, это сопереживание, разрывало сердце Сала не меньше, чем Ларри. Ему было страшно за друга, страшно от понимания того, что ненависть может завести человека в такие дебри, из которых, возможно, уже нет выхода.       — Послушай меня, чувак, — Сал положил руку на плечо Ларри, глядя ему прямо в глаза, его взгляд был твердым и убедительным. — Не вини себя так сильно. Тот факт, что ты сейчас коришь себя за эти мысли, тот факт, что тебя гложет вина и стыд, уже должен наталкивать на мысль, что ты на самом деле этого не желал. Если тебе так хуево от осознания, что Трэвиса могли сожрать зомби по твоей вине, если эта мысль не дает тебе покоя, то это значит, что ты не чудовище, Ларри, что в тебе еще осталось что-то хорошее, что ты способен на сострадание, даже к тому, кого ненавидишь. — Сал потушил сигарету о шершавую стену, наблюдая, как догорает последний уголек. — Ларри, — его голос стал мягче, почти шепотом, — пожалуйста, послушай меня... Не позволяй этой ненависти тебя сломать. Не позволяй ей управлять тобой и твоими поступками. Ты сильнее, чем тьма, которая пытается тебя поглотить. Ты способен на большее, чем просто ненависть. Помни, что даже в самые темные времена в тебе всегда есть свет. Просто нужно найти его и не дать ему погаснуть. И я обещаю тебе, что помогу тебе в этом. Всегда. Ведь мы лучшие друзья!       Слова Сала, простые и искренние, словно теплый луч солнца, пробились сквозь мрак, окутавший Ларри. Его плечи немного расправились, а в глазах, до этого полных отчаяния, мелькнул слабый проблеск надежды. Он молчал, словно переваривая услышанное, позволяя словам осесть в глубине его души. Затем, вдруг, на его лице появилась слабая, чуть виноватая улыбка.       — Ты сейчас как будто из какой-то сопливой драмы, братан, — пробормотал он, стараясь придать своему голосу прежнюю беспечность, но в его тоне все еще чувствовалась горечь. — Я даже чуть не прослезился, блин. — Он легонько толкнул его плечом, словно пытаясь скрыть смущение.       Но Фишер понимал, что за этой шутливой бравадой скрывается искренняя благодарность. Речь задела его за живое, помогла взглянуть на ситуацию под другим углом, увидеть в себе не только тьму, но и проблески света. Он все еще испытывал страх и вину, но теперь, благодаря Салу, у него появилась надежда на то, что он сможет справиться с этими чувствами, что он не останется один на один со своей тьмой. И это, наверное, было самым важным.