Generation @#&₽

—В чем разница между ВИЧ и СПИД? Мы сидим в любимом баре на периферии центра города. Несмотря на относительно ранний для здешнего контингента час, народа в заведении хватает, люди везде, абсолютно везде. Они сидят, стоят, лежат или блюют в засранном сортире. Они пьют, курят и зубасто улыбаются, они протягивают друг другу через круглые столики смятые сигареты или телефоны с подсвеченным синим экраном. Они смеются и рыдают, бьют кулаками по столешницам и требуют вывести пьяных друзей на свежий воздух. А мы сидим за одним из таких столиков и сливаемся с толпой. У животных это обычно называется мимикрией. Мы мимикрируем, как хамелеоны с "Animal Planet", поднося ко рту стакан с армянским коньяком точно тем же жестом, что и все вокруг. Когда к нашей компании подтягиваются постепенно люди, Д. понимает, что никто не собирается отвечать на его первый - заданный в пустоту - вопрос. Но он не сдаётся. Д. спрашивает: —Если успокоительное запивать пивом, эффект будет двойным, или его не будет вовсе? Мы молчим. Ноль реакции. Игнорируй это, и есть шанс, что оно исчезнет. Д. вновь интересуется: —Когда переходишь дорогу на красный и тебя сбивает машина, кто виноват? Ты или водитель? —Давай я попробую, — мы вздыхаем и откидываемся на спинку кресла, — Сколько нужно освежевать шмелей, чтобы сшить из их шкурок шубу? Мыслительные процессы в голове у Д. утопают в бутылке с вином, которую он предусмотрительно придвинул ближе к себе. Он отвечает неуверенно: —М-м-м... Пятьсот? Хотя это скорее на воротник. Тогда тысяч десять. Или пятнадцать. А затем очередной вопрос: —А шмелей вообще можно освежевать?.. Он снова остается без внимания, так же, как и всегда. И как только Д. наконец замолкает, мы слышим знакомые голоса. Рывком добравшись до нашего стола, старый-добрый П. гундосит: —Я же говорил, что этот бар - говно. —Да с чего бы? — К. раздраженно швыряет куртку на диван. Она в дурном расположении духа: из-за некомпетентности тренера ей в пятый раз не удалось сдать на права. —Здесь треки типа из девяностых. Из девяностых, Карл! Или тебя устраивает эта хуйня? —Перестаньте. Г., скрестивший ноги под столом, морщится и бросает вновь прибывшим: —Я знаю мужика, который держит это место. Если повезет, сегодня у нас будет бесплатная музыка на заказ. Полупьяный Д. снова что-то спрашивает непонятно у кого. Он спрашивает: —Можно ли умереть от отёка Квинке во сне? Стаканы в наших руках вибрируют от попсового музла, эти визги под фанеру вонзаются в мозг раскаленным сверлом от дрели. Мы молчим и мимикрируем. Или делаем вид, что мимикрируем. Тут все равно никому нет до этого дела. —У тебя рак, — говорит А., закинув ногу на ногу в тяжелых армейских ботинках. "Типа-крутой-парень" А. развалился на барном кресле подобно пьяному в сопли Иисусу, если бы тот пользовался по назначению своей способностью превращать воду в вино. Он похож на военного: но мы-то все знаем. Мы знаем, что на самом деле господин "Посмотрите-у-меня-крутая-камуфляжная-форма" откосил от армии не один год назад. У господина "Круче-меня-только-яйца" плоскостопие и непереносимость лактозы, поэтому он носит ортопедические стельки и ест только горький шоколад. Господина "Меня-хватит-на-всю-ночь" недавно бросила девушка, потому что он трахнул ее насухую; жестоко. —Эй, ты вообще слушаешь? — бормочет он сипло, заметив нашу отстранённость. —Что? Мы не совсем понимаем, к чему он клонит. А. в целом был известен пространными рассуждениями, под градусом - особенно. —У тебя рак. Сегодня, прямо сейчас, — нетерпеливо говорит А., постукивая пальцами по сжатому во второй руке стакану, — Что ты будешь делать? —Рак чего? — мы уточняем. —Кожи. Груди. Горла. Да чего угодно, органов дофига. Выбирай, что хочешь. —Тогда горла, — прохладное стекло стакана немного остужает лоб. Он такой горячий, что кажется, будто температура в помещении не меньше сорока градусов - совсем как напиток в нашей руке. Пока холод стакана с коньяком добирается до центральной нервной системы, мы представляем кассу в ресторане быстрого питания. —Мне, пожалуйста, церебральный паралич с тройным псориазом, печёночную недостаточность в кляре и лейкемию под листьями апатии. —С вас шестьсот сорок три рубля. Соус из анемии нужен? —Нет. Посыпьте сверху нервным тиком. Когда кассир протягивает нам наш заказ на красном пластмассовом подносе, мы смеёмся. На поверхности подноса кто-то вилкой нацарапал: "Наебалово. Аневризма легочной артерии стоит 150, а отнимает лет 10. Берите коктейль "Тревожные расстройства", от него плющит не по-детски. —Что смешного? А. пристально глядит нам в глаза, словно пытаясь разглядеть в них что-то, помимо равнодушно-весёлого безразличия. —Ничего. Анекдот вспомнился. Так что там, с раком? Он дёргает нервно шеей, перед тем, как сказать: —Что ты будешь делать, если его у тебя обнаружат? Мы стараемся быть предельно честными, хотя в такой ситуации это довольно тяжело. —Не знаю. Выпью, наверное. —Это понятно, — мы слышим разочарованный стон, — А что потом? Подавшись вперед, А. смотрит на нас в упор. В его полубезумных зрачках застыло странное, маниакальное выражение. Непонятно, следствие это опьянения, или причина совсем в другом. Говорим спокойно, расслаблено: —Да не знаю я. Еще выпью. И еще. И так до самого конца, пока будет, чем глотать, — кривой оскал уродует лицо, — Почему тебя так это волнует? Он хмурится на этот ответ, закусывает губу. Мы даже в полутьме неоновых ламп видим, как стекает по прокушенной коже струйка крови. —Просто... Он делает глоток из своего бокала. —Знаешь, я... Нам не особенно интересно, что он скажет дальше, но мы стараемся сохранять заинтересованный вид. Элементарная вежливость. А. выдыхает: —Да неважно. Он одним махом допивает остатки виски и нетвердо встаёт из-за стола, кидая на ходу: —Я пошёл. Попрощайся за меня с остальными. Когда он уходит, мы смотрим на его пустой стакан с кровавым следом от пораненной губы. В освещении бара след кажется коричневым. —Следующую песню я посвящаю своей бывшей! Мы не уверены, но нам кажется, что, когда Г. плюхается всем весом на диван и поворачивает лицо к свету, его губы беззвучно шевелятся. Как мясистые, толстые земляные черви. "Ебаная идиотка." В динамиках звучит песня "Крематория", и к нашему уху наклоняется, дыша в лицо перегаром, Д. Он кричит нам в ухо, пытаясь перекрыть шум музыки: —Так он не врал! Он действительно знает владельца клуба! Слышишь? ОН ПРАВДА ПОДОГНАЛ НАМ БЕСПЛАТЫЕ ЗАКАЗЫ НА ТРЕКИ! Музыка в динамиках все громче, и она наконец-то заглушает вопли Д.

Ты - дрянь!

Лишь это слово способно обидеть.

Ты - дрянь!

Г. совсем не умеет петь, у него нет ни слуха, ни таланта к вокалу. Его голос - хриплый и прокуренный от перманентного вдыхания разного рода ядовитых веществ, но, тем не менее, он исправно подпевает.

Я не хочу тебя любить и не могу ненавидеть,

Ты не тот человек, с которым я способен жить.

Когда ты лжешь мне в лицо, я готов тебя убить...

Глаза Г. на этих словах загораются злобным огоньком, и на мгновение нам кажется, что эта фраза шла не от эмоций или текста песни. —Мамкин мститель, бля, — ухмыляется, глядя на него, Д. К надрывающемуся Г. неожиданно подключаются вокальные данные П., который совсем недавно еще пачкал казенный сортир своим богатым внутренним миром. Дальше они поют уже хором.

Ты клянчишь деньги на булавки, ты их тратишь на своих друзей,

Слава богу, у таких как ты не бывает детей!

—Ужасно, — Д., как всегда, вставляет свои пять копеек.

Ты любишь, чтоб все было по первому сорту,

Но готова ли ты к пятьсот второму аборту?

Ты- дрянь!

Нам не нравится, как Г. смотрит нам прямо в лицо. Не отрываясь. Нам неизвестно, что он там нашёл и что видит в своем алкогольном бреду, но на всякий случай мы проводим рукой по горлу в выразительном жесте. Улыбка сходит с лица Г. в тот момент, когда точно такую же улыбку повторяет наше выражение. На широкий диван подсаживается М. и как бы невзначай задевает коленом в тонких нейлоновых колготках наше бедро. Аккуратно накрашенные губы М. слегка растягиваются в улыбке, когда она интересуется: —Ты сегодня молчишь весь вечер. Обычно тебя не заткнуть. Что-то случилось? М. сегодня мало пьёт. Она говорит, это из-за новой помады, которая не настолько водостойкая и от малейшего контакта с жидкостью идет кровавыми разводами. "Девушка-вамп", — шутит она весь вечер, обхватывая пухлыми губами свой вейп. У нас присутствует подозрение, что косметика тут не при чем, и М. просто не желает по какой-то причине пить. Может быть, она за рулем, а может быть, ее дома побьют за малейший запах спирта. Но все молчат. Нам все равно. Мы отвечаем: —Все в порядке. Я просто отдыхаю. Слышала что-нибудь о роли включённого наблюдателя? Голова М. покоится у нас на плече. Она переплетает наши пальцы в каком-то до ужаса извращенном (романтическом, как ей кажется) жесте и поднимает огромные щенячьи глаза. —Это когда исследователь специально внедряется в какую-то группу и наблюдает за ней изнутри? —Типа того. —В таком случае, что исследуешь ты? — она хмурится. Она хмурится, а мы оставляем этот вопрос без ответа - и жестом просим взять проходящего мимо Д. еще пива. —Мне скучно, — ноет К. —Идём наверх, — канючит, словно заведённая, К. —Наверху много свободных столиков и можно курить, — увещевает К. Мы молчим. Лишь когда голос подает тихая до этого момента Н., мы проявляем некоторую заинтересованность. —Без меня. Я бросила. Взгляды всех присутствующих прикованы теперь к Н. Сквозь мутноватое стекло бутылки она рассматривает свой маникюр, не обращая внимание ни на что другое, и в непонятном восточном узоре на ее ногтях мы видим отражение собственных страхов. Наконец Д. не выдерживает. Он озвучивает то, что вертится на языках у всех нас. —С каких пор ты бросила? Ты теперь за ЗОЖ? —Я была у гинеколога, — Н. отвечает так, будто это должно всё объяснить. Не увидев реакции, она безэмоционально продолжает: —Он сказал, что курение в три раза увеличивает риск развития рака матки. Шейки матки, если быть точнее. —А ты хотела бы выбрать слепоту или инфаркт? — мы спрашиваем с неподдельным любопытством. Перед мысленным взором вновь предстает касса фаст-фуда с безликим продавцом смерти. "Сегодня у нас в наличии: рак шейки матки, 400 рублей. Вегетососудистая дистония, 1600 рублей. Бронхиальная астма в комплекте, 750 рублей. Скидка на импотенцию 10%." —Я не хотела бы ничего из этого! —Но ты так и не ответила на вопрос про неожиданный переход к ЗОЖ. Н. вдруг очень тихо бормочет, отчего-то смущаясь: —Нет, я просто... Я хочу детей. Не сейчас... В обозримом будущем. Все молчат. Никто не знает, что на это сказать. Мы достаем пачку честера и зубами выцарапываем оттуда за горьковатый фильтр белую смерть - пока остальные продолжают безмолвно таращиться на неловко замершую Н. До нас доносится обрывок разговора. У нас нет желания прислушиваться, но это получается само собой. Облокотившись на стол, К. говорит мающемуся от безделья приятелю: —Вчера он спрашивал у меня совета, как подкатить к М. У меня, представляешь... Будто мы с ним не спали "просто по дружбе". И будто он не занимал у меня семь тысяч уже третий месяц. —Он мудак. —Я знаю. Музыка на секунду смолкает. Трек закончен. А в получившейся тишине обнажается все, что было скрыто за этой грохочущей музыкой. Вообще все. Гул нестройных голосов. Собачий лай. (Откуда?) Чей-то плач. Разлитое кем-то пиво влажно блестит на полу. (Чешское светлое? Трудно определить.) Наши растерянные, не успевшие осознать и настроиться на новую волну лица. Мы не смотрим на лица товарищей, потому что боимся друг друга увидеть. Нет ничего хуже, чем узнать, что прячется за тщательно выстраиваемой стеной из самообладания, контроля и видимого смирения. Мы не хотим этого знать. Мы не хотим никого вскрывать, как устрицу во французском ресторане, чтобы увидеть бесцветную, блёклую мякоть внутри. Нам это не нужно. Через несколько секунд музыка снова включается, и все выдыхают с облегчением. Всё снова, как прежде, а самое главное - никто ничего не увидел. Никто ничего не услышал. И никто ничего не заметил. В этой парадоксально громкой тишине мы вновь слышим голос Д. Д. спрашивает: —А все-таки... Можно ли умереть от отёка Квинке, пока спишь? Н. отвечает: —Я хочу записаться на прием к косметологу и своему мастеру. В прошлый раз он криво сделал мне ногти. К. поддерживает разговор: —Если бы на туристическом пароходе в ночные смены платили больше, мне не пришлось бы так унижаться перед родителями. Г. поддакивает: —Ёбаные вейперы. Я запихну этим малолеткам их дудки в жопу. С этими словами Г. достает испаритель и вдыхает по крайней мере несколько галлонов дыма с чернично-мятным вкусом. А потом - выдыхает назад, и на пару секунд помещение становится похоже на созвездие туманности. А когда дым рассеивается, мы видим одинаково расплывчатые черты лиц, и даже одежда не придает никому индивидуальности, как бы мы не пытались это сделать. —Я думаю, — мы медленно говорим, и все внимание разом обращается на нас, — Я думаю... Часто мигающий свет вызывает мигрень. —Я думаю... Перед глазами плывет, но мы лишь улыбаемся и неспешно обводим кончиком языка кромку стакана с ликёром. —...что ВИЧ и СПИД отличаются путём передачи. Что-то из этого - половым путём. А что-то... Воздушно-капельным. Как простуда типа, знаете? Подышал и заразил. Никто не смеется. Это не слишком удивляет - возможно, они приняли эту нашу реплику за чистую монету. А может, они также, как и всегда, друг друга не слышат. Мы откидываем голову на спинку кресла и закрываем глаза.