Generation @#&₽

Мы идём вдоль одинаково серых гранитных плит. Одинаково молчаливые и уродливые, их различают только надписи на глянцевой поверхности, и мы периодически останавливаемся, чтобы их прочесть. К. Ар. 2000-2017. Она играла с таблетками не на жизнь, а на смерть - и проиграла. Не забудь вернуть в следующий раз должок! Ein, zwei. Чтобы не сбиться со счета, мы считаем по-немецки: помогает сосредоточиться хоть немного. В. Ил. 1998-2020. Ему никто не говорил, что травка детям не игрушка. В особенности палёная. Drei, vier. М. Фаз. 1999-2015. Дети бывают жестокими существами. Но сигать из-за этого с крыши - не повод. Fünf, sechs. В. Кр. 2002-2021. В детстве он кормил собак колбасой с гвоздями. Потом его накормил свинцом психопат с винтовкой. Спи спокойно, милый друг. —Что мы ищем? — спрашивает Г. Он вышагивает рядом, теребя карманы меховой парки за тридцать две тысячи рублей. "Натуральный соболиный мех, отделка из кожи", — сказал он при встрече вместо приветствия. Мы трогаем мех на этой парке и зарываемся в него лицом, представляя, как этот воротник скакал по деревьям и глазел зрачками-бусинками на людей с автоматами внизу. Нам на мгновение кажется, что мех вот-вот соберется в мелкого хищника, вцепится с глазные яблоки, сгрызёт нам лицо - и мы спешим его отдёрнуть. Но Г. ничего не замечает. Сейчас Г. топчет утепленными ботинками снег и бормочет, забыв про свой предыдущий вопрос: —Холод собачий. Идём быстрее. И мы идём быстрее. Только когда наши силуэты достигают одного - конкретного - надгробия, мы останавливаемся. У Г. перехватывает дыхание, и он округляет в замешательстве глаза: —Это?.. —Они выбрали неудачную фотографию. Я никогда не ношу чёлку на правую сторону. Мы хмыкаем. Придирчиво рассматривая надгробие, обращаем внимание на все мелкие огрехи: сколотый край; царапины на, казалось бы, новом камне; потускневшие со временем буквы под черно-белым фото. М. Ст. 2000 - ??? Пытаясь разглядеть надпись дальше, мы лишь чувствуем, как все больше и больше темнеет в глазах. Опять? Картинка меняется, и мы просыпаемся в своей постели. ...мы просыпаемся, и картинка на экране снова становится чем-то другим. Словно неисправный телевизор, который переключает каналы по своему усмотрению в хаотичном порядке, мы не успеваем за этим следить. Озираясь по сторонам, мы видим приближающегося в нашу сторону ∆¶×∆π×. Его лицо - двоичный код. Оно плывет, рябит и постоянно меняется, не давая ни единого шанса вспомнить, кто этот человек на самом деле. ∆¶×∆π× машет рукой: —Привет. Дружелюбно улыбаясь, мы машем в ответ. И, словно застыв во времени, смотрим по сторонам. Воздух застревает где-то по пути к горлу, вынуждая задыхаться. Потететь и сглатывать слюну. Панически бегать глазами по вырезанным в пространстве дыркам, которыми, по всем логическим законам, должны быть люди. Но никого, похожего на людей, здесь нет. Вместо имен - телевизионных помехи. Вместо лиц - серая рябь. Пошевели антенной, и ничего не изменится. Рука инстинктивно тянется к пульту, чтобы их выключить, но натыкается лишь на смятую пачку сигарет. Мы сжимаем ее в кулаке так сильно, что наружу лезут внутренности из спрессованного табака и фильтров. —Ты до сих пор куришь эту марку? — интересуется ∆¶×∆π×. —Придумают что-нибудь получше - с радостью перейду на другую, — мы ухмыляемся, подавляя желание поднести ладонь к лицу и вдохнуть ядовитые испарения. Они наверняка впитались в кожу и циркулирует теперь по крови, отравляя собой каждую клетку, до которой могут дотянуться. —...мы собираемся в клуб на следующей неделе. Пойдешь с нами? К.......в лично тебя приглашает. —Мне казалось, он уехал из города. Мы лапаем наугад: в последнее время все больше и больше людей покидает место жительства, и, хотя мы смутно представляем, кто такой К.......в, нам кажется, что он не стал исключением. Люди, напуганные падением рубля и нестабильной обстановкой в мире, ищут места наживы побогаче. Они не понимают, что это их не спасёт. Не сделает лучше их и без того бессмысленную жизнь. —Он собирался уехать, — ∆¶×∆π× пожимает плечами, — Но на него здесь записаны две квартиры. Съебётся - потеряет возможность их сдавать... Честно, я не вникал, какие-то заморочки с налоговой. Остатки рассыпанного табака в наших пальцах подобны газообразным частицам циклона Б. Если на них подуть, они разлетятся по всему помещению и нарушат закон о запрете курения в общественных местах. Чисто технически, по крайней мере. Оружие массового поражения, ничем не хуже циклона Б. —Так ты придешь? В пятницу, адрес как обычно. Мы поднимаем голову и смотрим прямо в его глаза, а на наших губах мертвой тушкой змеи застыла все та же дружелюбная полуулыбка. Говорим, наклоняясь ближе, настолько близко, чтобы пощекотать сигаретным дыханием его ушную раковину: —Приду, если ты придёшь. Он замирает удивленно - но после берёт себя в руки и снова открывает рот, чтобы что-то ответить. Из его разинутого черной бедной рта не вырывается ни слова. Щёлк. Это снова меняется кадр. Может, кто-то по ту сторону объектива переключает пленку на старом прожекторе. И беспокоиться тут вовсе не о чем. Сзади к нам подходит ????? и с любопытством глядит вслед уходящему человеку. —Кто это был? —Понятия не имею, — мы равнодушно провожаем взглядом фигуру и поворачиваемся к ?????, — пойдем выпьем кофе. —Пошли, — она улыбается и первой идет к выходу. По пути мы оставляем на время ????? ждать нас на улице и заходим в уборную. Вопреки всем санитарным нормам, эта крохотная комнатка два на четыре умудрялась каким-то образом быть еще грязнее, чем привокзальные туалеты. Мы кидаем взгляд в сторону окна, когда слышим свое имя и последующие за ним слова: —Давно не виделись. Как твое ничего? Πλ≥φΣλθ на подоконнике. Сидит со стайкой подружек, поджав под себя колени, и выдыхает облачко пара в распахнутое настежь окно. Протягивая ей руку для приветствия, замечаем отстранённо, несколько кожа на ладони ледяная. Ей холодно? Мы не думаем, что нам есть до этого дело. ...через пять минут мы в тесной кабинке, стоим друг напротив друга, и ее мятное дыхание (жвачка или вейп?) заползает вместе с поцелуем в наш рот. Упираясь коленом между ее ног, мы гортанно стонем, когда ее длинные ногти вонзаются в кожу черепа. Приятно и больно. —Тише ты, — шепчет она а наши губы, — услышат же. Вместо ответа мы кусаем ее за шею: не сильно. Посмеяться. Подразнить. Показать, наскольно нам все равно. Мы не уверены, что она правильно распознала наш сигнал. Натягивая через несколько минут брюки вместе с колготоками, Πλ≥φΣλθ деловито спрашивает, как будто только что оплатила заказ в ресторане: —Эй. Так что, мы снова вместе? —Без понятия. Отъебись, — нашему похуизму могут позавидовать буддистские монахи на горе Фудзи. Интересно, там все еще идет снег? И снова смена кадра. Руки бы оторвать режиссёру-постановщику. Вдвоём со стройной, симпатичной ????? идем прогулочным шагом до ближайшей кофейни. Цок-цок-цок. Стук ее каблуков слегка действует на нервы. Цок-цок. Изо всех сил стараемся не обращать на это внимание. Проходя мимо жилого дома, мы тормозим, заинтересованные. Если это вообще можно так назвать. На стене крупными буквами накарябано: "ЦОЙ ЖИВ". Надпись неоднократно замазывали, это видно по белым разводам на кирпично-серой поверхности - но писавший не сдавался. Надпись, как и исполнитель, была, по его мнению, бессмертна. "ЭТО ВАНДАЛИЗМ, ИДИОТ" - написано в паре метров такими же огромными буквами. Эти, правда, обведены еще жирным слоем краски по краям. "ПОШЁЛ НАХУЙ", — лаконичный ответ. Где-то совсем рядом приткнулись листовки с адресами наркодиспансера, объявления о пропавших людях, отключение горячей воды, снова пропал человек, помогите найти кошку - пестрая, с белым пятном на лбу, откликается на "Сеня", сдам квартиру, м+д=🖤, ушла из дома в 20:00 и не вернулась, горячая линия отлова бродячих собак, каштановые волосы, рост метр семдьесят два, телефоны доверия - звони, мы всегда поможем, куплю-электронасос-обращаться-в-кв-номер-43-стучать-в-дверь-звонок-не-работает, грибы недорого, ремонтные работы с 12 до 19... Мы переводим взгляд еще ниже. Там, совсем чуть-чуть возвышаясь над жухлой травой и окурками, расползлась свежая надпись.

КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС ИСПОРТИТ ЛЮДЕЙ.

...наша голова пульсирует адской болью. Эта медленная, тягучая боль разрывает на части изнутри, и от этого не помогает ничего. Мы заперты в ловушке собственного несовершенного тела, и из нее, что бы не говорили оптимисты, не существует выхода. Мы закрываем глаза всего на секунду, и это становится избавлением и ошибкой одновременно. ...она всегда стоит там, размытое пятно среди деревьев и чьих-то последствий пьянства. Нас не покидает ощущение, что она каждый раз вглядывается нам в глаза специально: будто надеется разглядеть что-то за стеклами линз и смертоносным равнодушием. —Может, наконец вспомнишь мое лицо? — ее голос прорезает тишину. Как всегда, она говорит первой. —Вряд ли. Она вздыхает, отворачиваясь к тусклому свету фонаря где-то далеко - за пределами. Единственный источник света, который не доходит до этого места. —Ну хоть имя помнишь? — она вновь интересуется, правда, без особой надежды. Наше сердце пропускает удар, а затем начинает биться сильнее, будто вместо размытой тени перед нами стоит монстр из самых худших кошмаров. В каком-то смысле, так и есть. —Да. Помню, — отвечаем наконец, спустя долгих две минуты. Странно не вспомнить имени того, кто оставил тебя с абсолютной жестокостью, в одиночестве, жалко, с горьковатым послевкусием удалённого номера на зубах. Не сказав даже пары слов на прощание. На этот раз нам не дают даже времени на размышления. У нас интересуются с лукавыми, задорными какими-то нотками: —Ты хочешь помогать животным? Стать ветеринаром, например? Удивленно моргая, мы пару секунд смотрим на то, как хлопья снега опускаются на фонарики. Снег покрывает все, даже пластиковые цветы (оскорбление чувства вкуса, флоры, искусства и всего, чего только можно.) Иногда лучшее решение - уклониться от ответа. —Это вроде ты хотела. Или я что-то путаю? —Нет, — она встряхивает волосами, — не путаешь. Но я спрашиваю у тебя. —Я не буду отвечать! Мы огрызамся злобно, сверкая выпирающими клыками (генетическая патология) в сторону бесформенного силуэта. Голос этого силуэта меняется, становится то слишком низким, то высоким, он никогда не бывает чем-то одним. Иногда он картавый, иногда - проглатывает окончания. Чаще всего его речь плавная и грамотная - но бывают моменты, когда голос запинается и повторяет вначале слоги. Резкий и властный, веселый и спокойный. Мы не помним, как он звучал на самом деле. Она подходит ближе, заглядывает размытым пятном лица нам в глаза. —Перестань бояться, будто я пришла по твою душу. Когда ты боишься, это бывает видно. По твоей агрессии, знаешь? Верхняя губа раздраженно дергается, и мы почти чувствуем, как этот незаметный жест дает нам стопроцентное сходство с животным. —Когда ты оставишь меня в покое? Даже не видя, как она подходит, мы чувствуем гнилой запах сожаления в воздухе. Он сопровождает ее везде, где бы она ни появилась. Она говорит, и ее бесформенный голос вливается огнём в уши, он причиняет еще больше боли, чем проклятая мигрень, больше, чем что бы то ни было. Она говорит: —Как только ты вспомнишь хотя бы очертания того, как я выгляжу. ...когда мы проснёмся в следующий раз, то вспомним каждую мельчайшую деталь. Каждую подробность. Каждую трещину на скамейках, каждую тропинку следов до одиноко стоящего фонаря. Мы вспомним все, кроме ее лица.