Snow White

Много столетий назад, когда высокие дубы еще были крохотными ростками, а звонкие реки лишь вбирали свое начало, на свете существовало три великих и могущественных царства, поделивших меж собой поднебесную. Самым древним из них было Небесное царство, где вот уже которое тысячелетие заправлял строгий и мудрый правитель, в чьих речах люди не различали лжи и чей суд считали самым справедливым. Второе царство звалось Земным — в нём из покон веков жили простые люди, стремящиеся достичь просветления, дабы вознестись к великому первому царству. Правитель людских земель был добр и учтив, превознося все надлежащие почести верховному правителю, укрывая свой народ и семью от всех бед и несчастий. Но самым молодым было подземное королевство — место, которого иные боялись до дрожи в поджилках, пред могуществом которого покорённо склоняли головы, надеясь на снисходительность правителя, слухи о коем разносились под небесами скорее лесного пожара. Алые свечи тускло горели, едва ли освещая темный вытянутый коридор, колыхаемые ледяным ветром — извечным жителем этих мест. Казалось, и теплое пламя дрожало, стремясь стать меньше под гнетом темной ауры человека, чья неспешная поступь маршем самой погибели разливалась во дворце, в такт отчетливым ударам чёрных сапог о каменную тропу, ведущую прямиком к массивным, плотным дверям, украшенным резными узорами птиц, кружащими близ выкованных из самого серебра бабочек. Алая мантия кровавой рекой стекала с крепкого плеча, по краям обшитая дорогим мехом, серебряные украшения, полнящие наряд, с каждым шагом своего господина отзывались мелодичным звоном, разбивающимся эхом о каменные полотна стен замка. Свет пламени мерцал, отражаясь в тонких шпилях короны, кованной демоном мечей, носящей в себе символ безграничной власти над подземным миром, над каждым из существ, теперь же лежащих ниц пред Королем. Мертвенно бледная ладонь невесомо касается свинцовой ручки, прежде чем величественная дверь, уходящая под самые своды обеих колон, возвышающихся по обе стороны от нее, с протяжным скрежетом распахивается, являя взору хозяина широкие, выполненные в темно-бордовых цветах королевские покои. За окном, едва ли сокрытом плотными, широкими шторами цвета зари, во всю разгоралось утро, разливаясь светом внутри темных стен, оседая неярким блеском на шелковых крылышках небольших, сверкающих бабочек, кружащих тут и там. Шелковый балдахин, цвета рубина, услужливо накрывал громоздкую постель, порой, невольно наводящую печаль на молодого господина, оказываясь слишком большой для него одного. Резные серебряные подсвечники заливались воском от сгорающих свеч, чей пряный запах ладана полнил покои, маня окунуться в глубь неясного дыма, и лишь крупное, старое зеркало, не отражая в себе ничего, величественно висело близ постели самого короля. Глубокий стук шагов эхом отозвался в знакомых стенах, затухая в грохоте вмиг захлопнувшихся дверей. Острые, прекрасные черты лица демона не отражали в себе ничего, и лишь единственный глаз, не сокрытый тканями темной повязки, неудержимо горел в приглушенном свете свечей, когда Король безмолвно остановился напротив зеркала, смеряя каждую резную деталь взглядом, полнящимся явной угрозой. Ничто не способно пережить гнев самого короля. От того, не дожидаясь слов, ранее не отражающая в себе ничего, зеркальная поверхность вмиг зашлась рябью, прежде чем в центре появился силуэт молодого демона, чье лицо услужливо скрывала светлая маска Посланника убывающей луны — верный слуга его королевского величества Хуа Чэна. — Зеркало, зеркало, мне покажи… кто прекраснее всех на свете? — глубокий голос короля, сродни вину растекся в покоях, властный и строгий, не терпящих ни малейших возражений. В этом мире каждое его слово —закон, закон ведомый каждому, кому дорога жизнь. Его слово —приказ, ослушаться коий не вправе никто, приказ, за неповиновение которому смерть будет лучшим из исходов. На миг изображение в зеркале колыхнулось, прежде чем в следующий миг перемениться, заливаясь ярким светом, отчего крохотные бабочки в страхе встрепенулись, разлетаясь подальше от чудодейственного создания. Но яркие лучи исходили вовсе не от небесного светила, а от высокого, прекрасного юноши, чей облик отразился в поверхности зеркала. Мягкая улыбка извечно сверкала на персиковых устах, не смея затмевать и яркого сияния глаз, цвета чистейшего золота. Нежные, но сильные ладони были мягко протянуты небольшой птице, доверчиво опустившей в руки юного принца, душа которого своим светом, казалось, была способна затмить мириады звезд, а доброта могла согреть каждое грешное и безгрешное существо, живущее под небесами, в богатстве иль бедности, в болезни иль здравии, для этого принца все были равны, и каждый, кто желал мог получить его помощь, идущую от горячего и бесконечно доброго сердца. — Согласен! — звонкое хихиканье в пару мгновений наполнило комнату, и вот сам бессмертный король, от одного имени которого все три царства содрогались в ужасе, облокотив большое зеркало на подушки и развалившись поверх перин, смеётся, как влюбленное дитя, беззастенчиво любуясь обликом прекрасного юноши в отражении волшебного зеркала, — гэгэ самый лучший! — Знаешь… Ты просто можешь попросить меня показывать тебе Се Ляня —усталый голос Посланника доносится из артефакта, не в первый и вероятно не в последний раз наблюдавшего своего господина таким, по детски влюбленным и счастливым от одного лишь вида юного наследника земного царства. — Захлопнись. Се Лянь был единственным наследником престола второго королевства. Добрый и непорочный юноша, в чьём сердце не было места злу и обидам, любимец народа и Небес — наследный принц Сяньлэ и вправду был словно не от мира сего. Его любовь к людям могла охватить целую вселенную, и от того лишь более растапливала давно переставшее колотиться в груди мертвое сердце одного могущественного короля демонов. Любовь… Разве демоны способны любить? Как оказалось, все же одна потерянная душа сумела унести свои чувства с собой за грани мира живых, сохранив их в самом своем существе. Он был готов днями напролет не покидать главную резиденцию дворца, лишь бы каждый утекающий в небытие миг видеть эти по-юношески острые, но от того не менее манящие черты лица, эту яркую улыбку, подаренную кому угодно на белом свете, этот звонкий перелив его искреннего смеха. Он был готов отдать всё, чтобы его принц был счастлив. Пожалуй, никто и никогда не узнает о том, как и почему на самом деле юный наследник трона Земного царства всегда выходил сухим из передряг, в которые его раз за разом заводили завистники, которых к слову, на удивление оказалось немало, и отчего же в считанные часы после произошедшего под небесами расходилась молва о том, как их тела, жестоко истерзанные и подвешенные над рекой искупления, были найдены за пределами королевства. Никто не узнает, отчего порой в руках принца появляется то, что тот пожелает, отчего ласковый ветер лишь мягко колышет шелковые пряди его волос, но никогда не морозит. Никто не узнает о том, что его покровителем стал влюблённый до гроба, непревзойдённый и всевластный король Подземного царства. — Ты никогда не думал о том, чтобы увидеться с ним? Самому-то не надоело бесконечно прятаться в тени? В единый миг все задорное настроение уже далеко не юного короля демонов испаряется, словно его и вовсе не бывало. Тонкая складка невольно ложится меж чуть сведенных в безмолвной задумчивости соколиных бровей. Прятаться в тени… разве не в этом его предназначение? Рожденный под луной никогда не сможет стоять пред ликом солнца, так и он сам никогда… никогда не сможет показаться из мглы, чтобы хоть раз взглянуть в глаза своему принцу, не сможет вымолвить и слова так, чтобы тот услышал, не сможет опорочить его облик своей, как сам он считал, уродливостью. Скажи кто, что великий демонический король, пред коим каждый косматый и рогатый, человек и нелюдь, не думая склонит голову, боясь далеко не смерти, а того, что может оказаться хуже, что тот самый непревзойденный, сплотивший в единое государство всех доходяг и шарлатанов, вепрей и лис, на самом же деле с первыми лучами рассвета остается близ широкого зеркала, с невысказанным отвращением глядя на собственное отражение в древнем стекле. Разве может он даже мечтать о том, чтобы стать хоть на миг достойным внимания своего принца? Разве может он просить о дружбе с ним? Разве может… — Ты и сам прекрасно знаешь ответ. Не дерзи, иначе твоим следующим местом обитания станет костер. На краткий миг изображение юноши в поверхности резного, утонченного зеркало дрогнуло, будто в страхе, прежде чем силуэт в маске, лишь собранно оправил собственные темные одеяния, вновь готовый отвечать каждому вопросу своего господина: — Этот слуга всецело просит прощения за излишние слова. Более подобного не повторится. — Свободен. Короткий взмах бледной ладони — и юноша покорно склоняет голову, теперь же и вовсе пропадая с поверхности, уходя в собственное, бескрайнее небытие. Кровать отзывается тихим скрипом, когда король с тяжелым вздохом опускается на широкую перину, утопая в ворохе из несчетного множества подушек. Мертвое сердце предательски ноет, сейчас невольно остро воспринимая собственное одиночество. Огромный дворец, полный высоких, уходящих под самые своды резных колон, изысканных, выточенных руками талантливого скульптора статуй, чьи лица извечно накрыты алым балдахином, заглянуть за который ща последние годы не удавалось никому, а тому, кому удавалось, увы более никогда и ничего не мог сказать, позолоченные торшеры и серебряные подсвечники, дорогие камни и украшения, огромный стол из липы, несчетное количество резных стульев —и зачем ему все это? К чему вся эта роскошь, если она лишь для него одного? Алые простыни отзываются шорохом, вовсе не нарочно сворачиваясь складками на пустующей части такой огромной кровати, в который раз напоминая демону о его одиночестве, тяжелым бременем, лежащим на сильных и стойких плечах. Он действительно устал от фальши. И только принц, лишь Принц Сяньлэ был настоящим во всем ворохе карнавальных масок, мириадами лживых звезд, сверкающих всюду. Лишь он один прогонял его тоску. Лишь он… Мягкие ладони сна заботливо накрывают веки короля, своевольно направляя того в бескрайний, такой манящий мир сновидений — единственное место, где он действительно счастлив с Ним. Этот король более не желает просыпаться.