История одной переписки

      Кристина через день прогуливалась до почты, чтобы справиться, не приходило ли на её имя письма. Почтальон и почтальонша — очень любезная пожилая пара, с умилением глядели на юную белокурую барышню, так преданно ждавшую чьей-то весточки. «Любовь, молодость…» — приговаривали они, когда в миг погрустневшая Кристина вновь показывалась на улице, но уже направлявшаяся домой.       И вот, 24 сентября мадам Жюстен с удовольствием сообщила девушке, что некое письмо действительно пришло.       Конверт, подписанный красными чернилами: «Для Лотти», Кристина распечатала дрожащими от волнения руками, запершись у себя в комнате.       Само письмо было выведено корявым, спотыкаюшимися, будто бы детскими буквами, все теми же красными чернилами.       «Любезная мадемуазель,       Я так много виноват перед Вами, что нельзя и оправдываться. Когда я получил Ваше письмо, надушенное, испещреное изящным почерком, я долго не мог заставить себя прочесть его. Я не веду ни с кем переписок, не имею чести посещать музыкальные салоны (потому, Ваши слова о том, что моя музыка пользуется известностью — для меня совершенная новость), и жизнь веду самую скотскую, простите мне эти выражения. И уж тем более я не мог предположить, что мой адрес станет известен барышне. Тут Вы можете предположить, что я Вас упрекаю, но нет, нисколько, напротив, без Вашего участия едва ли я смог бы познакомиться с таким интересным собеседником.       Мне только хочется, чтобы Вы изжили в себе этот детский восторг относящийся к моим сочинениям. Вы написали, что моя музыка излечила Вас, дала надежду и покой. Среди моих сочинений действительно есть те, что призваны дарить утешение — их я писал по своему опыту и чувствам, точно как и Вы надеясь найти в этом мире хоть каплю радости (задумайтесь, может быть и Вам стать композитором?) Но есть и те, что призваны из самых глубин ада, мрачные и чудовищно отвратительные, их Вы слышали? Они не дарят никакой надежды, напротив, приводят в отчаяние. Вы пока очень юны, поэтому возьму на себя смелость объяснить Вам, что скорбь, страх, отчаяние — все это части единой неразрывной цепочки, их нельзя выбросить из жизни, их нужно пережить. И я надеюсь, что Вы без страха сможете переживать грусть и даже отчаяние, потому что только тогда наступит настоящее исцеление.       Научитесь не восторгаться всем, что Вам приходится слышать. И у меня не всегда выходит хорошая музыка. А вкус нужно воспитывать.       Я взял на себя слишком много! Извините мне эти замашки, я не привык к любезному общению, хотя светским правилам обучен.       Рад, что Вы вновь вернулись к занятиям пением. Не знаю, кто Ваш педагог, но смею надеяться, что человек толковый, а не безвольный барашек с телячьими глазами, слепо потакающий цензорам и ни бельмеса не понимающий в настоящем искусстве. Хотя… Если он знаком с моими сочинениями, значит он знает толк в хорошей музыке. Ха!       Вот Вы пишете, что знаете наизусть все мои вокальные сочинения. А я хочу как следует отчитать Вас за это. Неужели Ваш педагог не объяснил Вам, что петь то, что прописано для голосов низких, высоким категорически воспрещено? Не дай Боже я узнаю, что у Вас колоратурное сопрано и Вы портите его партиями контральто.       Хорошо бы, конечно, мне послушать Ваш голос, тогда я мог бы дать более точные указания, но по крайней мере, Вы можете описать его на бумаге, и я смогу подобрать для Вас хороший ученический репертуар, опираясь на свое воображение, если, конечно, Вы готовы довериться человеку без лица и без имени.       Ваш покорный слуга,       Э.»       23 сентября 1878 года